Извлечение мастера. Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа. глава. Великий бал у Сатаны

Поэмы » Белая гвардия » Часть первая » Глава 1

Извлечение мастера. Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа. глава. Великий бал у Сатаны
sh: 1: –format=html: not found

Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской

Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось с снежным морем. Все исчезло.
– Ну, барин, – закричал ямщик, – беда: буран!

И судимы были мертвые по написанному в книгах
сообразно с делами своими…

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты?

Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе.

Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.

Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы.

Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик бог, моргал.

За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение?

Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.

Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх… эх…

Много лет до смерти, в доме № 13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку.

Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади «Саардамский Плотник», часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем.

Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем.

К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.

Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, — все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей, молвила:

— Дружно… живите.

Но как жить? Как же жить?

Алексею Васильевичу Турбину, старшему — молодому врачу — двадцать восемь лет. Елене — двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу — тридцать один, а Николке — семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз перебило на самом рассвете. Давно уже начало мести с севера, и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже.

Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли.

Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи. Мать сказала детям:

— Живите.

А им придется мучиться и умирать.

Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:

— Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время… Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот…

Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.

— Что сделаешь, что сделаешь, — конфузливо забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) — Воля божья.

— Может, кончится все это когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? — неизвестно у кого спросил Турбин.

Священник шевельнулся в кресле.

— Тяжкое, тяжкое время, что говорить, — пробормотал он, — но унывать-то не следует…

Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.

— Уныния допускать нельзя, — конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. — Большой грех — уныние… Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания, — он говорил все увереннее. — Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности, конечно, больше все богословские…

Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:

— «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».

Источник: //bulgakov.velchel.ru/?cnt=4&sub=1&part=24&page=3

Осиненко В. А.: Тайны романа

Извлечение мастера. Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа. глава. Великий бал у Сатаны

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

ГЛАВА 25

КАК ПРОКУРАТОР ПЫТАЛСЯ СПАСТИ ИУДУ ИЗ

КИРИАФА

К концу дня четырнадцатого нисана туча накрыла Ершала- им. Хлынул ливень. Прокуратор рассердился на слугу, готовившего стол, и разбил кувшин. Проговорил:

– Почему в лицо не смотришь, когда подаешь? Разве ты что-нибудь украл?

Прокуратор один пьет вино, ожидает гостя. Приходит мокрый человек в капюшоне. Переодевается, за столом им наливают вино и слуги уходят.

Явившийся к Пилату человек был средних лет, с очень приятным, округлым и опрятным лицом, с мясистым носом. Волосы его были какого-то неопределенного цвета. Сейчас, высыхая, они светлели. Национальность пришельца было бы трудно установить.

Основное, что определяло его лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое нарушали, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера пришедшего глядеть на собеседника… по временам… широко открывал веки и взглядывал на своего собеседника внезапно и в упор…

Это продолжалось одно мгновение…

Прокуратор произносит:

– За нас, за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей!

Допили вино, слуги убрали со стола. Прокуратор интересуется о настроении в городе, говорит о своей неприязни к этому городу. Узнает, что Вар-равван безопасен, и гость взглянул на прокуратора. Докладывает о казни, пить напиток отказался Г а-Ноцри.

– Он сказал… что благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь… Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из главных он считает трусость.

Прокуратор поручает гостю без шума убрать и похоронить тела казненных в тайне и в тишине. Собирается доложить в Риме о заслугах заведующего тайной службы при прокураторе и просит его не уходить с этого поста.

Имеет сведения, что Иуду из Кариафа, предавшего Га-Ноцри, зарежут этой ночью, а деньги вернут первосвященнику, что вызвало еще один взгляд гостя. Просит принять меры к охране Иуды.

Дает мешок с деньгами гостю и ждет доклада Афрания ночью.

В черновой тетради 2 (1928-1929) в главе «Шестое доказательство» после казни к Пилату явился Толмай, человек «лет пятидесяти, с седым, но очень розовым лицом». Пилат беседует с Толмаем в ливень о Иуде Искариоте, которому 23 года и три месяца. Пилата беспокоит судьба Иуды, получившего 30 динариев. Пилат дарит Толмаю кольцо.

В редакции романа, законченном в мае 1938 г., глава «Погребение» имеет следующие отличия от последней редакции: вместо когорты Молниеносного названа когорта Громоносного, о заслугах Афрании прокуратор собирается доложить также и наместнику в Сирии, в записке первосвященнику указано имя Иуда, в рассуждениях Пилата имеется замечание о деле об оскорблении величества.

Пилата автор наделил способностью И. Сталина наблюдать за глазами своего собеседника и по ним делать свои выводы.

Заведующий тайной службы при прокураторе Иудеи в ранней редакции романа имел возраст лет пятидесяти. Автор, вероятно, подразумевал Ф. Э. Дзержинского (18771926), в последней редакции от прототипа остался только «мясистый нос», характерный для Дзержинского.

Тост прокуратора «за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей» напоминает об официальном юбилее И. Сталина 21 декабря 1929 г.

Сталину исполнилось 50 лет, поступило множество поздравлений, о нем выпущен специальный сборник статей. Сталин провозглашен вождем партии и народа.

Сам же Сталин, развивая свой культ, предпочитал славить умершего В. И. Ленина и приводить цитаты из его произведений.

Упрек Иешуа о том, «что в числе человеческих пороков одним из главных он считает трусость», относится к Пилату, но его можно отнести ко многим в то время людям, Сталин личной храбростью также не отличался.

Афраний получает приказание похоронить казненных «в тайне и в тишине».

Многих расстрелянных в ОГПУ-НКВД также хоронили тайно, сообщая родственникам о приговоре – 10 лет лагерей без права переписки.

Пилат сообщает Афранию сведения и свои предчувствия об убийстве Иуды («его зарежут сегодня») и поручает ему усилить охрану. Афраний правильно понимает Пилата и, получив деньги, уходит.

Автор показал один из способов выдачи задания на убийство и необходимую в таких случаях способность исполнителя отгадывать желание руководителя.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

Источник: //bulgakov.lit-info.ru/bulgakov/kritika/osinenko-tajny-romana-mm/kak-prokurator-pytalsya-spasti-iudu.htm

WikiMedForum.Ru
Добавить комментарий