Не знаю что случилось со мной гейне. Журнальный зал

Читать онлайн Стихотворения. Поэмы. Проза страница 15. Большая и бесплатная библиотека

Не знаю что случилось со мной гейне. Журнальный зал

Милый друг мой, ты влюблен,Новой болью сладко ранен.Снова сердцем просветлен

И рассудком отуманен.

Ты еще хранишь секрет,Но влюблен ты, – это ясно.Вижу я через жилет,

Как пылает сердце страстно.

“Хотелось, чтоб вместе мы были…”
Перевод П. Карпа

Хотелось, чтоб вместе мы были,Душа бы покой обрела,Да все тебя торопили,

Ждали тебя дела.

Твердил я, что я тебя встретил,Чтоб нам вовек быть вдвоем,А ты посмеялась над этим

И сделала книксен при сем.

Не ведая состраданья,Мою растравляла ты боль, -Мы даже на прощанье

Не поцеловались с тобой.

Ты мнила, что, в петлю толкая,Погубит меня твой отказ,Но это со мной, дорогая,

Не в первый случается раз.

“Фрагментарность вселенной мне что-то не нравится…”
Перевод Т. Сильман

Фрагментарность вселенной мне что-то не нравится,Придется к ученому немцу отправиться.Короткий расчет у него с бытием:К разумному все приведя сочетанию,Он старым шлафроком и прочим тряпьем

Прорехи заштопает у мироздания.

“У вас вечеринка сегодня…”
Перевод Ал. Дейча

У вас вечеринка сегодня,И дом сияет в огне,И твой силуэт освещенный,

Я вижу, мелькает в окне.

Но ты не глядишь и не видишьМеня в темноте под окном.Еще труднее заметить,

Как сумрачно в сердце моем.

А сердце печалью томится,И кровью сочится опять,И любит, и рвется на части.

Но это тебе не видать.

“Хотел бы в единое слово…”
Перевод Л. Мея

Хотел бы в единое словоЯ слить мою грусть и печальИ бросить то слово на ветер,

Чтоб ветер унес его вдаль.

И пусть бы то слово печалиПо ветру к тебе донеслось,И пусть бы всегда и повсюду

Оно тебе в сердце лилось!

И если б усталые очиСомкнулись под грезой ночной,О, пусть бы то слово печали

Звучало во сне над тобой!

“У тебя есть алмазы и жемчуг…”
Перевод Н. Добролюбова

У тебя есть алмазы и жемчуг,Все, что люди привыкли искать,Да еще есть прелестные глазки, –

Милый друг! Чего больше желать?

Я на эти прелестные глазкиВыслал целую стройную ратьЗвучных песен из жаркого сердца, –

Милый друг! Чего больше желать?

Эти чудные глазки на сердцеНаложили мне страсти печать;Ими, друг мой, меня ты сгубила…

Милый друг! Чего больше желать?

“Кто впервые в жизни любит…”
Перевод В. Левика

Кто впервые в жизни любит,Пусть несчастен – все ж он бог.Но уж кто вторично любит

И несчастен, тот дурак.

Я такой дурак – влюбленныйИ, как прежде, нелюбимый.Солнце, звезды – все смеются.

Я смеюсь – и умираю.

“Приснилось мне, что я господь…”
Перевод Ал. Дейча

Приснилось мне, что я господь,Венец всего творенья,И в небе ангелы поют

Мои стихотворенья.

Я объедаюсь день и ночьВареньем, пирогами,Ликеры редкостные пью

И незнаком с долгами.

Но мне тоскливо без земли,Как будто я за бортом,Не будь я милосердный бог,

Я сделался бы чертом.

“Эй ты, архангел Гавриил,Посланец быстроногий!Эвгена, друга моего,

Тащи ко мне в чертоги.

Его за книгой не ищи, -Вино милей, чем книги,У “Фрейлейн Мейер” он сидит

Скорей, чем у Ядвиги”.

Архангел крыльями взмахнул,Полет к земле направил,Он друга моего схватил,

Ко мне тотчас доставил.

“Ну, что ты скажешь про меня?Вот сделался я богом,Недаром в юности моей

Я так мечтал о многом.

Творю я чудо каждый деньВ капризе прихотливом.Сегодня, например, Берлин

Я сделаю счастливым.

Раскрою камни мостовойРукою чудотворной,И в каждом камне пусть лежит

По устрице отборной.

С небес польет лимонный сок,Как будто над бассейном.Упиться сможете вы все

Из сточных ям рейнвейном.

Берлинцы – мастера пожрать,И в счастии непрочномБегут судейские чины

К канавам водосточным.

Поэты все благодарятЗа пищу даровую,А лейтенанты-молодцы,

Знай, лижут мостовую.

Да, лейтенанты – молодцы,И даже юнкер знает,Что каждый день таких чудес

На свете не бывает”.

“Из мрака дома выступают…”
Перевод В. Левика

Из мрака дома выступают,Подобны виденьям ночным.Я, в плащ закутавшись, молча

Иду, нетерпеньем томим.

Гудят часы на башне.Двенадцать! Уж, верно, давно,Томясь нетерпеньем счастливым,

Подруга смотрит в окно.

А месяц, мой провожатый,Мне светит прямо в лицо,И весело с ним я прощаюсь,

Взбегая к ней на крыльцо.

“Спасибо, мой верный товарищ,За то, что светил мне в пути!Теперь я тебя отпускаю,

Теперь другим посвети!

И если где-то влюбленныйБлуждает, судьбу кляня,Утешь его, как, бывало,

Умел ты утешить меня”.

“И если ты станешь моей женой…”
Перевод В. Левика

И если ты станешь моей женой,Все кумушки лопнут от злости.То будет не жизнь, а праздник сплошной –

Подарки, театры и гости.

Ругай меня, бей – на все я готов,Мы брань прекратим поцелуем.Но если моих не похвалишь стихов,

Запомни: развод неминуем!

“К твоей груди белоснежной…”
Перевод В. Левика

К твоей груди белоснежнойЯ головою приник,И тайно могу я подслушать,

Что в сердце твоем в этот миг.

Трубят голубые гусары,В ворота въезжают толпой,И завтра мою дорогую

Гусар уведет голубой.

Но это случится лишь завтра,А нынче придешь ты ко мне,И я в твоих объятьях

Блаженствовать буду вдвойне.

“Трубят голубые гусары…”
Перевод В. Левика

Трубят голубые гусары,Прощаются с нами, трубя,И вот я пришел, дорогая,

И розы принес для тебя.

Беда с военным народом, -Устроили нам кутерьму!Ты даже свое сердечко

Сдала на постой кой-кому.

“Я и сам в былые годы…”
Перевод Л. Мея

Я и сам в былые годыПеренес любви невзгоды,Я и сам сгорал не раз;Но дрова все дорожают -Искры страсти угасают…

Ма foi! – и в добрый час.

Поняла?.. Отри же слезы;Прогони смешные грезыВместе с глупою тоской;Будь похожа на живуюИ забудь любовь былую –

Ма foi! – хоть бы со мной.

“Понимал я вас превратно…”
Перевод П. Карпа

Понимал я вас превратно,Был для вас непостижим,А теперь уж все понятно, –

Оба в мусоре лежим.

“Кричат, негодуя, кастраты…”
Перевод С. Маршака

Кричат, негодуя, кастраты,Что я не так пою.Находят они грубоватой

И низменной песню мою.

Но вот они сами запелиНа свой высокий лад,Рассыпали чистые трели

Тончайших стеклянных рулад.

И, слушая вздохи печали,Стенанья любовной тоски,Девицы и дамы рыдали,

К щекам прижимая платки.

“На бульварах Саламанки…”
Перевод В. Левика

На бульварах СаламанкиВоздух свежий, благовонный.Там весной во мгле вечерней

Я гуляю с милой донной.

Стройный стан обвив рукоюИ впивая нежный лепет,Пальцем чувствую блаженным

Гордой груди томный трепет.

Но шумят в испуге липы,И ручей внизу бормочет,Словно чем-то злым и грустным

Отравить мне сердце хочет.

“Ах, синьора, чует сердце,Исключен я буду скоро.По бульварам Саламанки

Не гулять уж нам, синьора”.

“Вот сосед мой, дон Энрикес…”
Перевод В. Левика

Вот сосед мой дон Энрикес,Саламанских дам губитель.Только стенка отделяет

От меня его обитель.

Днем гуляет он, красотокОбжигая гордым взглядом.Вьется ус, бряцают шпоры,

И бегут собаки рядом.

Но в прохладный час вечернийОн сидит, мечтая, дома,И в руках его – гитара,

И в груди его – истома.

И как хватит он по струнам,Как задаст им, бедным, жару!Чтоб тебе холеру в брюхо

За твой голос и гитару!

“Смерть – это ночь, прохладный сон…”
Перевод В. Левика

Смерть – это ночь, прохладный сон,А жизнь – тяжелый, душный день.Но смерилось, дрема клонит,

Я долгим днем утомлен.

Я сплю – и липа шумит в вышине,На липе соловей поет,И песня исходит любовью, –

Я слушаю даже во сне.

Донна Клара
Перевод В. Левика

Источник: https://dom-knig.com/read_233106-15

ЗДЕСЬ дополнение интерсное к теме!

Лорелея, стихотворение Генриха Гейне. На немецком. Красиво, звучно, образно. Просто влюбляет в немецкий язык.
Не судите строго качество записи ))

                                               «Die Lorelei» – Heinrich Heine

Ich weiss nicht, was soll es bedeuten,

Dass ich so traurig bin,

Ein Märchen aus uralten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn.

Die Luft ist kühl und es dunkelt,

Und ruhig fliesst der Rhein;

Der Gipfel des Berges funkelt,

Im Abendsonnenschein.

Die schönste Jungfrau sitzet

Dort oben wunderbar,

Ihr gold’nes Geschmeide blitzet,

Sie kämmt ihr goldenes Haar,

Sie kämmt es mit goldenem Kamme,

Und singt ein Lied dabei;

Das hat eine wundersame,

Gewalt’ge Melodei.

Den Schiffer im kleinen Schiffe,

Ergreift es mit wildem Weh;

Er schaut nicht die Felsenriffe,

Er schaut nur hinauf in die Höh’.

Ich glaube, die Wellen verschlingen

Am Ende Schiffer und Kahn,

Und das hat mit ihrem Singen,

Die Loreley getan.

Один из первых переводов «Лорелеи»
на русский язык принадлежит Льву Мею:

Бог весть, отчего так нежданно

Тоска мне всю душу щемит,
И в памяти так неустанно
Старинная песня звучит?

Прохладой и сумраком веет;

День выждал вечерней поры;
Рейн катится тихо, и рдеет,
Вся в искрах, вершина горы.

Взошла на утёсы крутые

И села девица-краса,
И чешет свои золотые,
Что солнечный луч, волоса.

Их чешет она, распевая,-

И гребень у ней золотой,-
А песня такая чудная,
Что нет и на свете другой.

И обмер рыбак запоздалый

И, песню заслышавши ту,
Забыл про подводные скалы
И смотрит туда- в высоту…

Мне кажется, так вот и канет

Челнок, ведь рыбак без ума,
Ведь песней призывною манит
Его Лорелея сама.

1858

Александр Блок в своем переводе стремился достичь максимальной ритмической близости к немецкому тексту. Каждая строка его перевода в точности равна соответствующей строке оригинала, так что мы можем в полной мере оценить все своеобразие немецкой поэзии с ее пульсирующими,

постоянно перебиваемыми ритмами:

Не знаю, что значит такое,

Что скорбью я смущён; 
Давно не даёт покою
Мне сказка старых времён.

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор;
В вечерних лучах алеют
Вершины дальних гор.

Над страшной высотою

Девушка дивной красы
Одеждой горит золотою,
Играет златом косы.

Золотым убирает гребнем

И песню поёт она:
В её чудесном пеньи
Тревога затаена.

Пловца на лодочке малой

Дикой тоской полонит;
Забывая подводные скалы,
Он только наверх глядит.

Пловец и лодочка, знаю,

Погибнут среди зыбей;
И всякий так погибает
От песен Лорелей.

1909

перевод Самуила Маршака  –  лучший:

Не знаю, о чём я тоскую.
Покоя душе моей нет.
Забыть ни на миг не могу я
Преданье далёких лет.

Дохнуло прохладой, темнеет.

Струится река в тишине.
Вершина горы пламенеет
Над Рейном в закатном огне.

Девушка в светлом наряде

Сидит над обрывом крутым,
И блещут, как золото, пряди
Под гребнем её золотым.

Проводит по золоту гребнем

И песню поёт она.
И власти и силы волшебной
Зовущая песня полна.

Пловец в челноке беззащитном

С тоскою глядит в вышину.
Несётся он к скалам гранитным,
Но видит её одну.

А скалы кругом всё отвесней,

А волны- круче и злей.
И верно погубит песней
Пловца и челнок Лорелей.

Следующий перевод гораздо слабее;
помещаю его здесь исключительно для полноты коллекции:

Что значит, не пойму я…
Тоскою душа смятена.
Тревожит меня неотступно
Старинная сказка одна.

Прохладно. Всё светом вечерним

Таинственно озарено.
Вершины гор над Рейном
Закатное пьют вино.

На троне- прекрасная дева,

А троном- высокий утёс.
Пламенеет колец её жарче
Червонное золото кос.

Расплела золотые косы

И песню поёт она,
Которая неодолимой,
Чарующей силы полна.

Гребца в его маленькой лодке

Та песня зовёт и манит.
Не видит он пенных бурунов,
Он только наверх глядит.

Погибнет гребец неизбежно

В лодочке утлой своей,
Погибнет, пленённый песней
Волшебницы Лорелей.

Н. Вольпин

UPD:

Коллекция переводов пополняется. Удивительно, как одно и то же произведение в чужом языке

воплощается множеством отражений.

Не знаю, что стало со мною,

Печалью душа смущена.
Мне все не дает покою
Старинная сказка одна.

Прохладен воздух, темнеет,

И Рейн уснул во мгле.
Последним лучом пламенеет
Закат на прибрежной скале.

Там девушка, песнь распевая,

Сидит на вершине крутой.
Одежда на ней золотая,
И гребень в руке – золотой.

И кос ее золото вьется,

И чешет их гребнем она,
И песня волшебная льется,
Неведомой силы полна.

Бездумной охвачен тоскою,

Гребец не глядит на волну,
Не видит скалы пред собою,
Он смотрит туда, в вышину.

Я знаю, река, свирепея,

Навеки сомкнется над ним,
И это все Лорелея
Сделала пеньем своим

Вильгельм Левик

———————————————————–

Беда ли, пророчество ль это…

Душа так уныла моя,
А старая, страшная сказка
Преследует всюду меня…

Всё чудится Рейн быстроводный,

Над ним уж туманы летят,
И только лучами заката
Вершины утесов горят.

И чудо-красавица дева

Сидит там в сияньи зари,
И чешет златым она гребнем
Златистые кудри свои.

И вся-то блестит и сияет,

И чудную песню поет:
Могучая, страстная песня
Несется по зеркалу вод…

Вот едет челнок… И внезапно,

Охваченный песнью ее,
Пловец о руле забывает
И только глядит на нее…

А быстрые воды несутся…

Погибнет пловец средь зыбей!
Погубит его Лорелея
Чудесною песнью своей!..

Аполлон Майков

——————————————————–

Кто мне объяснить поможет,
Откуда взялась тоска;
Приходит на ум все тот же
Старинный один рассказ.

Смеркается, холодает,

Лениво бежит волна,
Вершина горы сияет,
Закатом озарена.

На этой горе прибрежной —

Прекраснейшая из дев.
Из уст ее грустный, нежный
И властный летит напев.

Моряк, проплывая подле

И слыша прелестный глас,
Не может быть, чтоб не поднял
На гору и деву глаз.

И тотчас забыв о гребле,

О скалах, о парусах,
Следит за мельканьем гребня
В распущенных волосах.

Не чудо, в итоге если

Поглотит его вода.
Вот сколько от дивной песни
Бывает порой вреда.

Виктор Шнейдер

—————————————————————

Ну а это прямо-таки курьёз:

И горюя и тоскуя,

Чем мечты мои полны?
Позабыть все не могу я
Небылицу старины.

Тихо Реин протекает,

Вечер светел без туч,
И блестит и догорает
На утесах солнца луч.

Села на скалу крутую

Дева, вся облита им;
Чешет косу золотую,
Чешет гребнем золотым.

Чешет косу золотую

И поет при плеске вод
Песню, словно неземную,
Песню дивную поет.

И пловец тоскою страстной

Поражен и упоен,
Не глядит на путь опасный,
Только деву видит он.

Скоро волны. Свирепея,

Разобьют челнок с пловцом;
И певица Лорелея
Виновата будет в том.

Каролина Павлова

Хотя, говорят, её переводы Пушкина на немецкий весьма удачны

Oliver Steller, Heinrich Heine: Loreley. IGS Busecker Tal – Kunstprojektwoche 2013

источник

Вступите в группу, и вы сможете слушать прикреплённую музыку и просматривать прикреплённые файлы

Источник: https://subscribe.ru/group/eruditsiya-i-tvorchestvo/8217149/

Читать онлайн

Не знаю что случилось со мной гейне. Журнальный зал

Лассаль упрекает Гейне в неблагодарности, в том, что он забыл, что сделал для него Лассаль, как он торчал в передних Пюклера-Мюскау, Варнгагена, Мейербеера и других, как он вредил себе преданностью ему и как подорвал себе кредит у врагов Гейне. Больше того – Лассаль испортил отношения с прусским министром просвещения Эйхгорном, а у него были виды на него!

Лассаль бросает прямое обвинение Гейне в беспринципности, в эгоизме, ничтожестве и пустоте сердца. «Вы ленивы. Вы знамениты.

Вы готовы похлопотать обо мне, но не от своего имени… Слушайте, Гейне, это невероятно, если не знать вас близко, но если б v вас была нужда в деньгах и на этом можно было бы заработать 5 ООО франков, черт побери меня и вас, если бы невозможное не стало возможным.

Гейне, вы знаете, что пишут филистеры всей Германии о вашем характере. Вы знаете, что я об этом думал… Но истинно говорю вам – есть вещи меж землей и небесами ect., etc…»

Разрыв с Лассалем тяжело отозвался на больном, издерганном Гейне. Обвинения, брошенные ему бывшим другом, показались ему непомерно жестокими, и уже через несколько лет в письме к отцу Лассаля Гейне жалуется на безжалостность его сына. Нападки Лассаля, которого Гейне высоко ценил, как «сына нового времени», разумеется, ударили больнее, чем гнусный лай филистеров из лагеря радикалов.

3

«Когда я прохожу по улицам, красивые женщины оборачиваются: мои закрытые глаза – правый глаз открыт только на одну восьмую – мои впалые щеки, моя фантастическая борода, моя шаткая походка, – все это придает мне вид умирающего, все это замечательно обволакивает меня. Я уверяю вас, что в эти моменты я имею исключительный успех как кандидат в смертники».

Так писал Гейне весной 1847 года своей приятельнице Каролине Жобер.

Друзья Гейне, посещавшие его в Париже, свидетельствовали о том, что болезнь усилилась. Он горько жаловался, что из-за паралича губ он «не чувствует ничего», целуя свою Матильду.

Если боли несколько смягчались, Гейне был оживлен и жизнерадостен. Он любил, чтобы вокруг него было много людей.

В трех маленьких комнатах на улице Фобур Пуассоньер, на третьем этаже, собирались «приближенные» Гейне, этого «короля в изгнании».

Из этих приближенных мы уже знаем некоторых – «рыцаря индустрии» Фердинанда Фридлянда, чьей красивой жене, сестре Лассаля, уделял большое внимание Гейне.

Из других «придворных» Гейне выделяется «маленький Вейль», бульварный журналист, переводивший статьи Гейне, на французский язык.

Немецкие литераторы – Людвиг Виль, Генрих Зейферт, Калиш, Карпелес и другие, занимавшиеся корреспондированием в германские газеты. Болезнь вырывала Гейне из круга французских писателей.

Его иногда посещали Теофиль Готье и чаще – несчастный поэт-романтик Жерар де Нерваль, трагически окончивший свои дни: в припадке безумия он повесился на уличном фонаре.

Еще зимой 1839 года Гейне познакомился с Жорж-Санд и поддерживал с ней дружеские отношения в течение ряда годов. Она присылала Гейне ласковые записочки, называя его «милым кузеном».

Но теперь, когда Жорж-Санд уединилась от света и жила в идиллической любви с Шопеном, дружеские отношения между ней и Гейне оборвались.

Гейне высоко ценил Бальзака и, лежа в «матрацной могиле», любил вспоминать о том, как он гулял со знаменитым романистом по саду Тюильри.

Немецкий писатель Альфред Мейснер, познакомившийся с Гейне в феврале 1847 года и друживший с ним до последних дней его жизни, оставил нам много ценнейших воспоминаний о последних годах жизни Гейне.

Между прочим, Мейснер рассказывает о встрече с Гейне на банкете фурьеристов. 

«Ежегодно, 7 апреля, в годовщину смерти Фурье, его почитатели собирались в большом зале ресторана Валентино. В этот вечер внешний вид зала преображался. Там, где обычно справлял свои оргии канкан, там за столами, украшенными цветами, сидело несколько сотен мужчин и женщин – верующих в утопическое переустройство мира по заветам Фурье».

Мейснер замечает, что никогда еще манифестация социализма не проходила так торжественно, как на этом банкете. Ведь это происходило незадолго до революции 1848 года, и над праздничными столами собравшихся уже носилось ее веяние.

«Среди гостей были и дети в белых праздничных платьях, украшенные венками и цветами, как бы в предчувствии того царства мира и благоденствия, за которое должны бороться их отцы. Бюст Фурье из белого мрамора стоял посреди зала на сером цоколе.

Звуки оркестра наполняли зал. Произносились тосты – за «гений Фурье, за мирное объединение всех народов, всего человечества».

Немецкие фурьеристы приветствовали «братский народ по эту сторону Рейна, который свободнее всех других наций в религиозных убеждениях, прогрессивнее в своем развитии».

Здесь был и Гейне. Он пришел почтить память Фурье, учение которого оказало влияние на его миросозерцание. Он преклонялся перед стойкостью Фурье, который голодал и безропотно переносил свою нищету, но не был в состоянии спокойно переносить бедствия своих собратьев.

Гейне припоминал, как он нередко видел Фурье в сером истертом сюртуке. Последний быстро проходил мимо решетки Пале-Рояля с тяжело нагруженными карманами, потому что он был вынужден лично ходить в погреб за вином и к булочнику за хлебом.

Гейне рассказывает, что он однажды спросил у своего приятеля, как это может случиться, что такие люди, такие благодетели человечества, голодают во Франции.

На это друг саркастически ответил: «Конечно, это не делает чести прославленной стране интеллигенции и, без сомнения, не могло бы случиться у нас в Германии: правительство тотчас бы взяло людей с таким образом мыслей под свое особое покровительство и отвело бы им на всю жизнь даровую квартиру и стол».

На банкете провозглашались тосты за возрождение Польши, раздавленной русским самодержавием, за окончание войн на земле, за «постепенную эмансипацию женщин».

Упиваясь гуманными и неясными лозунгами, последователи Фурье были растроганы до слез. Они бросались друг другу в объятия, клялись посвятить свою жизнь пропаганде идей учителя.

После окончания банкета Мейснер вышел с Гейне на улицу Сент-Оноре, освещенную газовыми рожками, Там толпились отдельные группы. Приземистый человек с круглым веселым лицом в синих очках стоял у выхода.

Гейне обратил внимание Мейснера на него.

Генрих Гейне. Карандашный рисунок неизвестного художника, относящийся ж концу 1857 года. Хранится в Дюссельдорфской художественной галлерее.

– Вы тоже были там? – спросил кто-то незнакомца в синих очках.

– Нет, – ответил тот коротко, – я только проходил мимо и остановился, увидев сборище.

Ах, это вечная песня всех сектантов! Хвала Иисусу Христу, который спас нас от грехов, хвала Сен-Симону, благодаря которому мы поняли суть жизни, хвала Фурье, который нам открыл социальные законы! Чепуха! Когда наконец кто-нибудь воскликнет: «Хвала и слава здравому человеческому рассудку, который никому не поклоняется!» Человек в синих очках пожал плечами и медленно удалился.

Мейснер спросил у Гейне, кто этот человек. Гейне объяснил, что это – Прудон[17], «разрушительный принцип в образе философа, пользующийся к тому же изобразительностью поэта.

Виктор Гюго оказывается слабым по сравнению с силой его антитез, и Александр Дюма мог бы у него позаимствовать живость его фантазии.

Его произведения или, говоря полицейским языком, его прокламации читаются, как романы! Они ходят во Франции по рукам, и никто не обращает внимания на то, что при перелистывании страниц выпадают драконовы зубы, которые однажды прекрасно взойдут из земли и дадут благословенную жатву».

Мейснер отмечает, что при этом Гейне улыбнулся, но это не была невинная улыбка, которою Гейне сопровождал в кругу своих друзей свои остроты, – это была разрушительная улыбка, та самая, которая облечена в слово в «Атте Тролле», «Зимней сказке» и политической лирике.

вернуться

Прудон Пьер-Жозеф (1808-1865) – французский философ, социалист-утопист. Прославился выпущенным в 1840г.

произведннием «Что такое собственность?», в котором утверждал, что «собственность, это – воровство». Прудон является одним из основоположников анархизма.

Маркс, приветствовавший появление первого труда Прудона, подверг его отиту «Философия нищеты» жестокой критике в своей работе «Нищета философии».

Источник: https://www.rulit.me/books/genrih-gejne-read-75837-61.html

Читать

Не знаю что случилось со мной гейне. Журнальный зал
sh: 1: –format=html: not found

Александр Дейч

Гарри из Дюссельдорфа

Посвящаю моему другу и помощнице Евгении Малкиной-Дейч

Автор

I. По следам детства

Отречение

Мартовское солнце едва пробивалось сквозь немытые окна с железными решетками. В классной комнате стоял обычный шум перед началом занятий. Мальчики прыгали через скамьи и столы, взбирались на высокую учительскую кафедру, прислоненную к стене, кричали на разные голоса, подражая домашним животным.

На них косился со стены портрет строгого, одетого в красный военный мундир немолодого человека — герцога Максимилиана Иосифа, а за рамой портрета торчал солидный пучок розог, призванный напоминать, что отец — покровитель своих верноподданных может в случае надобности пустить в ход розги.

Высокий рыжий мальчик, дергая за полы худенького ученика с нежным, девически розовым лицом и светло-каштановыми волосами, дразнил его, выкрикивая нечленораздельные звуки, нечто вроде: «Га-арр-ю», «га-рр-ю».

Очевидно, это должно было означать что-то очень обидное, потому что лицо худенького мальчика залилось густой краской и слезы навернулись на глаза.

— Не смей дразнить меня, Курт! Меня зовут Гарри и это совсем не похоже на крик осла.

— Похоже, похоже! — не унимался Курт. И опять выкрикнул имя Гарри «по-ослиному», вызывая смех школьников.

Но вдруг Курт оборвал свои выкрики: его схватил за шиворот и оттащил от Гарри коренастый мальчик.

— Оставь Гарри в покое! Слышишь?! — строго сказал он.

Христиан Зете (так звали защитника Гарри) погрозил кулаком Курту и увлек Гарри за собой. Они сидели за одним столом и всегда шли из лицея вместе.

Курт на этом не успокоился бы, но тут прозвенел звонок, мальчики разбежались по местам. Ректор Шальмейер, рослый старик с умным, энергичным лицом, одетый в фиолетовую сутану католического священника, не спеша вошел в класс и поднялся на кафедру.

— Дети, — торжественно сказал ректор, — сегодня классов не будет! Наш добрый герцог Максимилиан Иосиф (и ректор Шальмейер перевел глаза на портрет, висевший на стене, а также и на розги) сегодня отрекся от престола.

Класс взволнованно загудел. Мальчики плохо поняли смысл сказанного наставником, но обрадовались, что занятий не будет. Рыжий Курт не удержался и закричал:

— Вот если бы герцог каждый день отрекался, было бы совсем хорошо!

Ректор строго взглянул на Курта и продолжал свою речь:

— Я прошу вас, дети, тихо и спокойно разойтись по домам, как полагается при подобном случае. Не толкайтесь на улицах и не приставайте к взрослым с ненужными расспросами. Собирайте книги и тетради… Курт, выйди к доске и прочитай молитву.

Курт подбежал к доске, вытянулся, как солдат, и прочитал латинскую молитву, глотая слова и не понимая их значения. Ректор Шальмейер сделал отпускающий жест и поплыл из класса. За ним побежали мальчики, стуча башмаками по мощенному каменными плитами двору лицея.

Дюссельдорфский лицей, преобразованный из иезуитской коллегии, помещался в старинном францисканском монастыре, вдоль стен которого протекал большой приток Рейна — Дюссель. В обветшалом здании лицея пахло сыростью; каменные полы кое-где поросли мхом, в классных комнатах со сводчатыми потолками было холодно и неуютно.

Учителя францисканского лицея были почти все священниками. Они вбивали в головы своих учеников латинский, греческий и древнееврейский языки, историю, географию, мифологию и, разумеется, немецкий и французский. Труднее всего приходилось изучать историю и географию.

В самом начале XIX века на карте Европы не было ничего постоянного и сколько-нибудь устойчивого. Границы больших и малых государств то и дело передвигались, жители городов и деревень меняли свое подданство и присягали на верность то одному, то другому властителю.

Наполеон Бонапарт, став императором Франции, стремился взять в свои руки судьбы всей Европы. Его огромные армии беспрестанно двигались по дорогам, совершали горные переходы, выигрывали сражение за сражением и подчиняли себе различные страны. Теперь пришла очередь и Германии.

Раздробленная на четыреста мелких монархий, измученная рядом опустошительных войн, она не могла сопротивляться воле французского завоевателя. Мелкие немецкие княжества одно за другим оккупировались французской армией, а их правители отрекались от престола и бежали.

Такое событие произошло и в описываемое время, 24 марта 1806 года, в рейнском городе Дюссельдорфе, в столице маленького герцогства Юлих-Берг. Герцог Максимилиан Иосиф покинул свои владения, и на его место воцарился назначенный Наполеоном муж его сестры, маршал Иоахим Мюрат. Французский император охотно раздавал завоеванные земли своим родственникам.

В этот день на Рыночной площади царило большое оживление. Мрачное, серое небо нависало над городской ратушей, зданием театра и чугунной статуей курфюрста Иоганна Вильгельма на коне. Люди толпились у дверей ратуши и читали большое объявление, вывешенное у входа.

Это был манифест, в котором бывший курфюрст прощался со своими верноподданными, благодарил их за службу и освобождал от присяги.

Курфюрст относился к своим подданным не лучше и не хуже, чем другие немецкие князьки: он так же, как и прочие, заставлял трудиться на себя крепостных крестьян и выжимал подати и налоги из горожан — ремесленников и купцов.

Но немецкие обыватели в ту пору были до того раболепны, что не могли и представить себе жизнь без курфюрстов и герцогов, которых они с детства привыкли считать отцами-благодетелями. Вот почему многие из дюссельдорфских жителей искренне огорчались, узнав об отречении старого курфюрста, и не понимали, как же они будут жить дальше.

В пестрой толпе, наполнявшей Рыночную площадь и непрерывно сменявшейся, можно было увидеть и двух друзей-мальчиков — Гарри Гейне и Христиана Зете. Они протискивались к дверям ратуши, когда Гарри вдруг почувствовал, что его кто-то схватил за руку. Это был портной Килиан, живший на Болькеровой улице, неподалеку от дома Гейне.

Одетый в нанковую куртку, в которой он обычно сидел дома, в короткие панталоны и шерстяные чулки, спадавшие вниз и открывавшие голые коленки, Килиан дрожал от волнения. Он прижал к себе мальчика и сказал:

— Курфюрст приказал благодарить.

Гарри не понял слов Килиана. Христиан тоже ничего не мог объяснить, но, когда старый солдат-инвалид, выкрикивая слова манифеста, громко заплакал, Христиан тоже стал всхлипывать. Между тем на остроконечной крыше ратуши появились люди с молотками и топорами.

Они стали сбивать с фасада здания гербы бывшего курфюрста. Тут и Гарри стало как-то не по себе. Ему казалось, что мир рушится и солнце уже никогда не будет золотить окна ратуши. На балконе здания стояли советники ратуши — уважаемые дюссельдорфские жители — с растерянно-постным видом.

Гарри схватил товарища и потащил его за собой. Обычно на площади у памятника Иоганна Вильгельма стоял продавец яблочных пирожков, о которых нередко мечтали ребята.

Веселый, краснорожий парень таинственно накрывал белым передником корзину со своим товаром и, завидев подходящего покупателя, начинал выкрикивать: «Вот яблочные пирожки, совсем свежие, прямо из печки, и какой деликатный запах!..»

Гарри взглянул на место, где обычно стоял продавец яблочных пирожков. Ведь Гарри каждый день, отправляясь в лицей, пересекал площадь и здоровался с парнем в белом переднике, как со своим добрым знакомым.

Нет, мир еще не окончательно рухнул: парень, как всегда, прикрывал корзину передником, хотя и ничего не выкрикивал, потому что тоже был растерян. Когда мальчики поравнялись с ним, он слабо улыбнулся Гарри и приподнял передник.

Гарри заглянул в корзинку; пирожки показались ему не такими аппетитными, как раньше, а сухими и сморщенными… Гарри и Христиан стояли у памятника и молчали. Христиан зете вдруг спросил;

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=272290&p=68

WikiMedForum.Ru
Добавить комментарий