О леониде иоффе. Леонид йоффе

Леонид Иоффе. Четыре сборника — OpenSpace.ru

О леониде иоффе.  Леонид йоффе

Имена:  Леонид Иоффе

©  Евгений Тонконогий / Коллаж OPENSPACE.RU

Леонид Иоффе (1943—2003) входил в один круг с поэтами Михаилом Айзенбергом, Евгением Сабуровым, прозаиком Зиновием Зиником. В 1972 году эмигрировал в Израиль. В 1985-м стал лауреатом премии им. Р.Н. Эттингер «за русские стихи в Израиле». Автор пяти книг, три из которых вышли в эмиграции, две в России (причем одна из них — «Короткое метро» (М., ОГИ, 2001) — избранное поэта). Нынешний том весьма полно представляет поэзию Иоффе.Описание Зиником модели литературно-бытового поведения, которая была присуща вышеописанной группе («…отчужденность от общего языка и общих идей выражалась чисто эстетически — как поза, в почти панковской, мужской, брутальной непричесанности и одновременно ритуальности мужского поэтического застолья…»), не мешает осознавать поэзию Иоффе как лежащую в пространстве возвышенного; только категория «возвышенного» здесь должна пониматься совершенно особо.

Если для Айзенберга характерен взлом речевой инерции, своего рода мерцание смысла, если недавно ушедшему от нас Сабурову была свойственна особая «высокая корявость», поэтическое проникновение в саму суть речи, то Иоффе совмещает собственно работу внутри языка, по периферии значений, обладая «каким-то экзотическим восприятием слова» (по Айзенбергу), — и кажущийся непосредственным, ненарочитым лиризм. Этот загадочный синтез иногда создает ощущение особой сокрытости непосредственного смысла, желание найти секретный вход в эти тексты, их второе дно. А иногда — особенно в стихах из сборника «Голая осень» — позволяет произносить чрезвычайно обыденные вещи, наделяя их свойствами иномирности и, повторюсь, возвышенности. Но это возвышенность не кантовской эстетической теории — напротив, это отказ от снижения, девальвации стихотворного материала, лишенный при этом риторики и пафоса. В последнем случае вспоминаются, что парадоксально, не столько современники поэта, будь то конкретисты, концептуалисты или «ахматовские сироты», сколько модернистские классики, Аполлинер, или Гарсиа Лорка, или даже Превер. По аналогии, разумеется, — здесь нет прямой связи, есть лишь прикосновение к некоторому объединяющему их началу: «Куда-то шли оживленно / решительными шагами / девушки, чтобы Лондон / обстукивать каблуками. // О независимость шага, / о деловитость походок, / о ноги девушек, лаком / обтянутые колготок. // Город стоит Лондон, / а девушки обаятельные / и тылом в ходьбе, и фронтом, / с видом самостоятельным».

Читать текст полностью Однако и айзенберговская мысль о «языковой» природе поэзии Иоффе неслучайна и важна.

В ранних стихах, датированных 1960-ми — началом 1970-х, минимальные смещения значений, ненарочитая, но тонкая звуковая работа, неожиданные сочетания слов и конструкций создавали ощущение зыбкости мира, не отменяя его вовсе — напротив, наполняя новым существованием: «Игольчатое сито / разгоряченных век. // Нисходит на Россию / примерным цветом снег…».

Или: «…Потом свои зрачки расширить и напрячь / и разобрать, как перепутаны поступки, / как невозможно заржавели наши сутки, / и жутким словом заряжается пугач…».

Переезд в Израиль придал поэзии Иоффе новое качество, не отменив старых.

Сам поэт пишет в эссе «Искусство — для жизни?!»: «…речь пойдет уже не о личной доблести стояния в одиночку, а о беспрецедентном, на мой взгляд, положении, в которое нас погрузила судьба. Я имею в виду совершенно объективно существующий в нас разрыв между землей, речью и национальным происхождением (кровью)».

И далее: «…служить русской речевой традиции через Бога Израиля невозможно. Служение Ему словом и русская речевая традиция не скрещиваются и не состыковываются. Остается только — говорить, чтобы не умереть, говорить, раз жить без разговора не можем».

Израильские русскоязычные поэты избирали и избирают различные способы такого говорения: можно, как Михаил Генделев, осознавать себя именно израильским, а не русским поэтом, можно, как Анна Горенко, закуклиться, выйти из самой проблемы путем самоуничтожения, можно, как Александр Бараш, избрать ностальгическую аскезу, заменяя ею травму. Иоффе отказался от замен, он постулировал разрыв опыта и данности, извлекая из него притчу: «…Променял он речь на всё, что кроме, / кроме слов на белом свете свято, / и теперь безмолвье душу кормит, / а она, потворщица, не рада».

Место Иоффе в новейшей поэзии — особое. Помимо дружеских и собственно стилистических и мировоззренческих связей с вышеупомянутым кругом поэтов, можно вспомнить также и Станислава Красовицкого, и Леонида Аронзона.

Первого Иоффе отчасти напоминает неброской смысловой потаенностью стихов, второго — легкостью и обманчивой прозрачностью.

Какие-то следы — вряд ли намеренные — обнаружатся и в текущей поэтической практике: мне слышится нечто близкое Николаю Звягинцеву в таких стихах Иоффе: «Деревянная платформа. / Город Павловский Посад. / Две косички в школьной форме / Провожали поезда.

// Взгляд был низок, как порезан, / А сама цеплялась вслед / Человечкам, что по рельсам / Уносились ото всех…». Но эти сближения, в общем-то, не обязательны, оставаясь перпендикулярами к творчеству Иоффе, которое с выходом нынешнего тома наконец, может быть, будет достойным образом прочитано.

Леонид Иоффе. Четыре сборника. М.: Новое издательство, 2009

Источник: http://os.colta.ru/literature/events/details/11777

Четыре сборника. О Леониде Иоффе (Леонид Иоффе, 2009)

О леониде иоффе.  Леонид йоффе

Леонид Иоффе родился в 1943 году в Самарканде, в эвакуации. После окончания войны жил в Москве. Окончил знаменитый мехмат – механико-математический факультет МГУ, потом аспирантуру при кафедре функционального анализа. С юности писал стихи, которые до начала 70-х годов распространялись только в самиздате.

В 1972 году Иоффе уехал из России и с тех пор жил в Израиле, в Иерусалиме. Преподавал математику в Иерусалимском университете. Публиковался в русских зарубежных журналах: «Континент», «Эхо», «Время и мы» и др. В 1985 году получил премию имени Р.Н. Эттингер «за русские стихи в Израиле».

Три первые поэтические книги Иоффе были изданы в Иерусалиме: «Косые падежи» (1977), «Путь зари» (1977), «Третий город» (1980) – и лишь в 90-х годах переизданы в России. Две последние книги вышли уже в Москве: «Голая осень» (1999) и «Короткое метро» (2001).

3 июля 2003 года Леонид Иоффе умер после долгой и тяжелой болезни.

Эти краткие сведения мало говорят о жизни Леонида Иоффе, главным содержанием которой были все-таки не фактические обстоятельства, а русская поэзия.

В начале 60-х годов прошедшего столетия она, русская поэзия, старалась смотреть вперед, но при этом постоянно – и почти непроизвольно – оглядывалась назад. Молодые авторы, пытавшиеся одолеть советское безъязычье, искали помощи в том числе у поэтической традиции.

Понятно и вполне объяснимо их особое внимание к тому времени, когда эта традиция переходила в новое состояние и почти переставала существовать: к 20-30-м годам прошлого века, а по именам – О. Мандельштам и М. Кузмин, К. Вагинов и А. Введенский.

Подобное внимание – не симптом неоклассицистического направления, но попытка уловить сегодняшнюю жизнь традиции вне готовых форм, вне привычного стихосложения. Испытания, имеющие целью определить реальное состояние языка.

Стихи Леонида Иоффе середины-конца 60-х демонстрировали это особенно наглядно. Они как будто сохраняли все традиционные поэтические качества.

Неожиданным было то, как они их сохраняли: словно в другой концентрации, с повышенным напряжением, с какой-то завораживающей экзальтацией.

Стихи говорили о привычных, часто будничных вещах, но в самих стихах не оставалось ничего будничного, любое слово там шло как на праздник, как на парад.

По мнению живущих всех

лег злак, недопоенный солнцем, —

чтоб вашим глазынькам сколоться

об иглы аховых потех.

Иоффе – поэт крайних языковых переживаний, почти эротически ощущающий слово. Рабочим исполнением этого дара стало проявленное еще в ранних вещах специфическое двуязычие, а точнее – присутствие двух языков в одном: диковинно пересоставленная двойная речь.

Поэтическое высказывание Иоффе сохраняет экономное изящество разговорной реплики, но это разговор на другом языке: особенном, новом для нашего восприятия, архаичном и живом одновременно.

Сложное плетение двойного кода и балансирование на грани смысловых темнот – основа поэтической техники Иоффе, не допускающей просторечия даже в прямом сообщении. Слова, сдвинутые с привычных позиций, начинают искать новые места и новые связи. Новации здесь не самоценны, почти вынуждены.

Они рождаются из попыток избежать стилизации, сделать текст живым и вибрирующим, создать сплошную текучую стиховую ткань.

Поэтический опыт Иоффе соотнесен с той тонкой материей жизни, где личные интуиции подхватываются и опережаются движением самого языка. В нем есть осознанная выделенность, – предельное уклонение от соблазнов оркестровки и комбинирования чужих идей.

Среди всех известных мне авторов Иоффе наиболее последовательно ведет какую-то «чистую линию» и так соединяет слова, чтобы природа их изменилась на иной, гармонический лад.

Чтобы стихи соответствовали тому жизненному состоянию, когда взор и разум открыты и напряжены до предела.

Существованием Леонида Иоффе в русской поэзии можно иллюстрировать само понятие «литературный факт» – его происхождение и его бытование. Для последнего, как выясняется, необязательны ни широкая известность произведений, ни тем более личная активность автора. Стихи сами выбирают образ присутствия, и у состоявшейся поэтики есть только одно время – настоящее.

Именно здесь родовое отличие от утраченного и вновь обретенного времени прозы, и здесь же ответ на тревожащий каждого автора вопрос: как умещаются четыре десятилетия сознательной жизни в четыре небольшие поэтические книжки? Что есть этот перекрывающий целое стиховой «остаток»? Его природа необычайно ощутима в стихах Иоффе.

Это какой-то звучащий иероглиф – языковой слепок самого события существования.

Повязало сторонних становье,

стало местом на двор и на дом.

Виноградное солнце сквозное

разномастных вязало родством.

Позднее (и уже в другой стране) эти свойства помогали Иоффе осваивать новую для русского языка реальность. «Иоффе поселился в Иерусалиме и стал одним из первых русскоязычных поэтов, попытавшихся включить в свои вещи и метафизический, и визуальный ландшафт вновь обретенной страны» (3. Зиник).

Четыре (основных) сборника Иоффе это четыре возраста одной поэтики, одной гармонической системы, но и четыре состояния душевной зрелости. Кажется, что автор задается такими предельными вопросами, что остается наедине даже не с самим собой, а только с выделенным веществом утраты.

Эти стихи – нотная запись времени, ощущаемого как проникающее ранение.

Много позже, в 1986 году во время присуждения ему израильской литературной премии Иоффе сказал о самом для себя важном: о поэтическом магнетизме, о границе «между самонесущими стихами и коверкающим поэтический вкус эпохи версификационным повествованием». «Самонесущие» звучит не очень ловко, но я до сих пор не нашел, как бы иначе определить стихи, не имеющие другой опоры, кроме внутренних оснований: побудительного ритма и возникающего из ритма строя. Стихи, которые сами по себе.

Их необходимость и достаточность. Их открытость и незащищенность. Слово, сотканное за долгие годы из тины жизни и собственных нервов. Их органическая, кристаллическая выстроенность – но и зыбкость, порывистость, смутность.

Как это сочетается? На его вещах словно лежит световой рефлекс – отсвет изменчивой водной поверхности. Безупречное чувство стихового ритма было в нем всегда, еще в самых ранних вещах. Он, вероятно, с ним родился. Его речь не тянется, а взмывает и падает.

Смысл идет вслед за звуком, уходит вслед за звуком в какие-то неведомые области. И сердечный такт повторяет за ними все их движения.

Многое уходит, но звук остается: открытый звук, – небывалый и незабываемый.

Михаил Айзенберг

Источник: https://xn--b1abycfgbbz.xn--p1ai/%D0%B1%D0%B8%D0%B1%D0%BB%D0%B8%D0%BE%D1%82%D0%B5%D0%BA%D0%B0/%D0%A7%D0%B5%D1%82%D1%8B%D1%80%D0%B5-%D1%81%D0%B1%D0%BE%D1%80%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%B0-%D0%9B%D0%B5%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%B4-%D0%98%D0%BE%D1%84%D1%84%D0%B5-2009-1

WikiMedForum.Ru
Добавить комментарий