Платоновский язык. Язык художественной прозы А.П. Платонова

Художественный мир Платонова

Платоновский язык. Язык художественной прозы А.П. Платонова

Ирина Нестерова ✔ 05.04.2019

Нестерова И.А. Художественный мир Платонова // Энциклопедия Нестеровых

Платонов обладал мощным даром при помощи повествования раскрывать удивительные грани свободы. Творчество Платонова своеобразно и спорно, но интересно и сегодня, так как живой язык его повествования привлекателен для читателя.

В произведениях А.Платонова звучат скорбь и жалость. Для своих героев он выбирал тернистый путь страдания. Правда, которую искал герой произведений Платонова не всегда на самом деле правда, но и не ложь. Это лишь авторское восприятие реальности. При этом главная цель героев Платонова восстанавливать нарушенный порядок жизни и духа.

Сирота и ребенок живут почти в каждом герое писателя. Они брошены, оставлены у них нет дома. Сиротство у Платонова – это не только индивидуальная черта характера, но и знак разрушенной целостности.

В диалогах платоновских героев искрится юмор, народный фольклор с его сатирической составляющей делает юмор его персонажей умным и актуальным.

Платоновский персонаж может валять дурака, при этом задавая новый взгляд на знакомые вещи.

Платонов использует прием “деметафоризации” и метонимические конструкции. Каждая из единиц текста построена по законам целого, как бы сверхсмысла. Любимая синтаксическая конструкция Платонова – сложноподчиненные предложения с избыточным употреблением союзов “потому что”, “чтобы”, “так как”, “дабы” фиксирующих причины, условия, цели тог мира, который создается в сознании героя.

В мире, воссозданном в творчестве Платонова, можно найти черты самых разных стилей, поэтик и идеологических систем. Структура каждой единицы повествования и текста подчинена двойной задаче:

  • воссоздать конкретное проявление существующего мира;
  • выразить то, к чему должно быть и чего не миновать.

У Платонова странные герои и оборванные финалы произведений. Его творения невозможно пересказать на основе логики героев.

Замысел Котлована относится к осени 1929 года, а основная работа велась в первые месяцы 1930 года. В 1929 году Платонов работал в Наркомате земледелия. Там он занимался вопросами мелиорации на территории Воронежской области.

По словам самого Платонова, ему очень важно, “чтобы к моей выпяченной наблюдательности все прилипало и прикалывалось”. В этом и проявлялось платоновское эстетическое восприятие и установка – дать возможность оказаться в литературе той жизни, которая еще не находила своего воплощения в русской литературе.

Осенью 1929 года у Платонова умерла мать. Поздней осенью писатель покинул Наркомат земледелия. На этом закончился важный период жизни Платонова.

В критической статье Авербаха содержался такой фрагмент: “Нам нужно величайшее напряжение всех мускулов…А к нам приходят с проповедью расслабленности! А нас хотят разжалобить! А к нам приходят с проповедью гуманизма!”

“Задумчивость” героя превозмогает не только включенность в “общий темп труда”, но и естественную для человека заботу о средствах к существованию. Экспозиция повести “Котлован”подключала героя к тому типу “сомневающегося человека” из народа, который прошел по дорогам гражданской войны.

Главный образ повести вызывает у читателя исторические, мифологические, исторические ассоциации с библейской Вавилонской башней, которая строится на месте разрушенного Божьего храма.

Каждая из встреч Ващева в его родном городе мотивирует начало путешествия героя в поисках правды “общего и отдельного существования”. Эта искомая правда обозначена в повести понятием “истины”. Именно истина, по мнению Платонова являет собой связующее звено между “Путем и жизнью”.

“Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество”, – писал Ф.М. Достоевский. Эта идея нашла отражение в “Котловане”. Платов намеренно возвращается к вопросам жизни и пути человека.

При этом Платонов явно полемизирует с тем собой, который принадлежит к революционной эпохе.

К тому себе, кто претворял великий проект Царства Земного, Общего Дома – башни, объединенных глобальной идеей преодоления человеком -пролетарием всего природно-исторического.

“Мы будем искать истину, а в истине благо” – эти пафосные идеи из ранних трудов Платова становятся источником трагизма в повести “Котлован”.

Сомневающийся платоновский герой – от Пухова до Ващива – наделен не только “умными руками”, но и ограниченностью мышления.

Через конфликт общечеловеческой истины и исторической реальности Платонов воссоздает ситуацию, пророчески свидетельствующую о нарушении связей человека с прошлым, с домом-очагом, с обществом и словом как фактом культуры и жизни человеческой.

Тема будущего, прошлого и настоящего России отражены в повести. Прошлое – это крестьянская Росси, настоящее – строительство пролетариата, будущее – детство, что обретет себя в этом доме и воскрешение Движение Вощева связывают в повести эти как бы распавшиеся части России.

Мотив прижизненного разделения тела с душой в повести – один из наиболее повторяющихся и многослойных: мужик ложиться в пустой гроб “как скончавшийся”, не веря в воскрешение с “горем смерти”.

В этом страшном мрачном мире уместен инфернальный герой медведь. Он же Медведев. О его судьбе рассказывается больше, чем о прошлом деревни. Именно этот герой “лучше всех осознает” преимущества колхозного смысла жизни и поэтому призван судить кулаков. Однако этот суд становится источником ужаса для самого Медведева- медведя. Здесь Платонов явно боится спрямить.

В трагическом финале повести А. Платонов уравновешивает два враждующих мироотношения их общим стремлением “спастись в пропасти котлована”.

Здесь мы видим, что антитеза в повести использована и как стилистический прием, и как черта мировосприятия, и как принцип композиции.

У А. Платонова в повести ” Котлован” Настя – это символ будущего. Она являет собой “тот социалистический элемент, который дает душевные силы строителям”. Смерть девочки символизирует собой крах новообретенного советского смысла жизни, победа древнего мифа над утопией строительства всеобщего дома. Смерть Насти – это возвращение к мучительному вспоминанию смысла.

Умирая Настя возвращается от языка новой социальной утопии к словесной игре, возвращается к матери. Смерть девочки с именем, за которым стоит воскрешение – это остановка действия в повести и финальный вопрос.

Платонов создает образ будущего, которое ждет всех советских людей по его мнению. При этом в повести явно прорисовываются две части будущего: строительство дома, где все найдут свое счастье и образ девочки Насти. Строители живут в ужасных условиях, их уже не радует то, что они создают будущее.

И тут в ткань повести писатель внедряет образ Насти. Она говорит языком новой социальной утопии: “Ликвидируй кулака, как класс….Привет бедному колхозу, а кулакам нет!”. Своим появлением девочка вселила надежду в измученные сердца рабочих. Они старались поскорее окончить работу.

Сколько труда они бы не вкладывали, котлован существенно не увеличивался. Место “энтузиазма труда” занимает “озверение” от него. И даже детская наивность Насти бессильна перед окружающей людей “низовой бедностью земли”. Если образ девочки – это будущее, то очевиден намек автора на то, что девочка умрет.

Не зря Чиклин ставил один гроб, чтобы девочка в нем спала.

Финал повести красноречив и символичен. Гибнет сирота Настя. Это олицетворяет крах нового “советского смысла жизни”, подчеркивает несостоятельность, по мнению Платонова, коммунистической утопии. Писатель считал, что тяжелый труд на благо коммунизма бессмыслен, так как коммунизм – это тупик.

Источник: //odiplom.ru/lab/hudozhestvennyi-mir-platonova.html

О языке платонова

Платоновский язык. Язык художественной прозы А.П. Платонова

В ХХ веке почему-то вдруг нормативность русского языка стала веригами. С одной стороны . для тех, кто русский язык почитает лишь как средство коммуникации в связи с реальностью, которая меняется стремительно.

Они не видят ничего зазорного в том, что в тело языка вдруг оказалось возможным имплантировать (вращивать) самые разнообразные словарные элементы и конструкции, которые выражают смутные настроения, эмоциональные всплески и, конечно, новые реалии и предметы . особенно сегодня, в период информационной революции. Для них язык .

не образен, и потому множество языковых фигур в разговорной речи вполне могут заменять друг друга. Глубинные, неизреченные смыслы здесь категорически не задействованы, более того . они отрицаются. И потому перед нами . языковая пена, налипшая на норму русского языка и имеющая цель скрыть ее и представить язык фонетическим хаосом.

Именно это впечатление складывается, когда слушаешь современную молодежную арготическую речь и словесный поток радио-ди-джеев.

Но есть и противоположная грань в странном, на первый взгляд, отрицании нормативности, которую кратко можно обозначить как цепь наблюдательных столбов, рационально размещенных в волнующейся стихии русского языка. Уже поэтому видно, что нормативность и язык . вещи взаимно дополняющие друг друга и что язык . это космос, а правило . всего лишь его карта, не более . но и не менее того.

В 30-х годах ХХ века можно увидеть две литературные попытки превозмочь нормативность ради обретения нового смысла, по видимости скованного правильностью прежней речи и ускользающего от своего адекватного языкового выражения.

Интуиция и чувство подсказывали смутный образ этих смыслов: одни из нихљ явились в мир как новые, прежде не бывшие, другие . внезапно открылись в уже существующем мире. Первые . связаны с именем Михаила Зощенко, вторые .

с именем Андрея Платонова.

Титаническая попытка Зощенко в языке отразить чувственную оболочку социального, в которое Россия погрузилась, подобно человеку, упавшему, кажется, в бездонную воду, закончилась неудачей. У .социальной воды.

оказалось дно, нога нащупала его, фигура приподнялась над поверхностью . и глаза, уши, рот человека оказались свободны: вокруг вновь была воздушная среда.

Так языковой подвиг Михаила Зощенко стал только знаком времени, неким феноменом, отклонением от нормы, которая вновь возобладала.

Для Андрея Платонова социальный и языковой сдвиг приоткрыл смыслы, которые таились в пазах нашей речи, в межстолбовом пространстве: Платонов опустил взгляд вниз и увидел языковой поток и поток бытийный. Они сплетались и были всегда неразрывны . язык и бытие. И именно эту неразрывность мы видим в платоновской прозе, именно она .тянет.

нам сердце и дает ощущение единственной в своем роде точности, с которой Платонов повествует о вещах вполне обыденных. Но для того, чтобы вымолвить эти чувства, которые открылись писателю страшно и страдательно, нужны были новые связи слов, минующие .столбовые. формы, соединяющие слова напрямую, неправильно, но как-то щемяще истинно.

Так происходит, когда речь звучит исповедально, без посредников (вспомним, что исповедник . только инструмент Божьего Слуха и Божьей Речи). Кажется, бессвязная речь кающегося содержит смысл и чувства более адекватные реальным, чем если бы слова его были стройны и последовательны. Точно так же адекватность почти незаметных знаков внешней жизни .

бытию, которое изначально омывает каждый жест человеческий, художественно удивительным образом отражена в платоновском слове.

Бытие человека трагично . сознает ли он это или нет, легкомысленно скользя по его поверхности: глубина всегда есть, и она влияет на тебя. Человек вне Бога, человек внутри идеи, человек во власти страстей мира, человек под игом своего самовольного сердца.

Всегда расходится верхняя корка земной жизни, и откуда-то извне приходит воля, передвигающая предметы, судьбы и умы. Человек на земле мал, конечен, жалок, но в этих умалительных характеристиках звучит еще один смысл: человек достоин сострадания.

Это поистине христианское чувство невидимой дымкой покрывает разломы бытия, оно пропитывает собою трагизм человеческого существования, в нем едва слышно для оглохшего от земных звуков человека детским лепетом звучит высокое обетование.

Так нормативность языка становится еще одной границей, которой очерчена наша земная жизнь, подобно рождению и смерти. Взгляд вглубь языковой нормы . это попытка прозревания бытия, в котором смерть . только часть, пусть страшная для нас, но необходимая. Андрей Платонов проговаривает для нас .засмертные вещи. .

быть может, те, которые вместе с нашими душами будут взвешены на Высших Весах. Вот отчего его дума и скорбна и радостна одновременно. В ней нет твердости, но есть любовь и нежность к человеку. Любовь и нежность . воздух трагической философии Платонова. .Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится., .

говорит апостол Павел. Речь идет . о бессмертии.

На исходе социалистической эпохи в России произведения Андрея Платонова воспринимались как безусловная критика советского общественного проекта. Весь ужас человекоубийства, бессмыслицы созидания рая на земле, заклания ближнего своего во имя умозрительной идеи .

эти формулы легко ложились в смысловые ячейки платоновской прозы, и казалось, что тем дело и ограничится. Платонов как сатирик, как создатель антиутопий, как обличитель советской нормативности жизни .

что еще нужно читателю и что еще можно найти в несколько странноватых для изысканного литературного вкуса платоновских рассказах, повестях и романах?

Но прошло время, не столь уж долгое по календарному отсчету, но огромное по жизненному куску, прожитому страной на излете ХХ века.

Платоновский язык вдруг оказался путеводителем к русскому бытию, и поверхностные социальные констатации, так легко находимые в произведениях писателя совсем недавно, отошли на второй план, а то и вовсе скрылись из виду.

Социальность платоновского мира, неожиданно уступив центральное место бытийности, стала казаться плоской и ненужной. Теперь уже мы говорим о вневременном у Платонова, об онтологичном, о жизни и смерти вообще, забывая, что Платонов . художник и что все его образы привязаны к людским именам, лицам и реалиям.

Что же означает такая смена исследовательских акцентов и какой дальнейший шаг в понимании феномена Андрея Платонова будет сделан нами реально, будучи востребован прежде наитием, сердечной жаждой и потребностью ума?

Очевидно, что сегодняшний русский человек . это человек, у которого отнята давняя память и настойчиво отбирается память ближняя. Угроза потери исторической правды стоит перед нами теперь как сумрак, медленно надвигающийся на русскую равнину.

Опороченное советское время названо никчемным, однако в те годы жили, любили, трудились наши деды и отцы.

Они создали великую страну, победили в страшной войне и дали такой задел крепости своей социалистической державе, что и в руках менял, ростовщиков, торговцев краденым наша родина еще жива и сильна.

Так критический ключ к пониманию прошлого не подходит к ушедшей жизни, не объясняет ее, не говорит новому поколению о том, почему же давний советский человек любил свою .красную. землю, а не только боялся ее казенных людей да стремился бросить все и уйти на запад.

Всякое объяснение нашего прошлого, исходящее из логической посылки, будет антагонистическим по отношению к другому, которое станет опираться то ли на факты, то ли на память сердца, какими бы они ни были . ужасными или драгоценными. Это тупик . по той причине что нет носителя нашего рассуждения, нет философского языка, который бы взял и взвесил это отошедшее русское бытие в его полноте.

Язык Андрея Платонова, позволяющий в социальном увидеть бытийное, сегодня призван помочь нам понять, что же происходило с Россией в ХХ столетии.

Эта задача не исчерпает ту глубину смыслов, к которой нас подводит удивительная платоновская художественная речь, но позволит увидеть универсальность такого инструмента. Реально же мы обретем вновь ускользающий от нашего ума русский ХХ век.

Но теперь его очерк будет сделан на бытийном полотне, а его образ совпадет с образом русского человека, каким мы его знаем . взрослое дитя с неспокойным сердцем и жаждой Правды.

…Чтобы что-нибудь полюбить, я всегда должен сначала найти какой-то темный путь для сердца к влекущему меня явлению, а мысль шла уже вслед…

А. Платонов

Судьба произведений А. П. Платонова удивительна: со временем их актуальность не уменьшается, а возрастает. Все слышнее становится его тревога о человеческом счастье “столь нужном, столь достоверном, как неизбежность…”

Все необычно и не похоже ни на что в мире писателя А. Платонова. Голос писателя как бы слегка приглушенный, печальный. Кажется, что это тихий житейский разговор писателя с читателем. Глубинная тишина заставляет думать, сопереживать сильнее, чем все громкие слова современников А. Платонова. В ранних произведениях А. Платонов пишет о своем детстве.

В рассказе “Семен” он повествует о душе ребенка, его мировоззрении, о судьбе мальчика, на которого легли все домашние заботы после смерти матери: “…

В нем цвела душа, как во всяком ребенке, в него входили темные, неудержимые, страстные силы мира и превращались в человека… ” В этом произведении поражает образ отца. Он как бы вмещает в себя всю силу любви к людям, сопереживание.

Стоящий на коленях перед маленькими еще людьми, как перед всем человечеством, не умеющий выразить своей непосильной для сердца любви и жалости к ним. Может быть, в образе отца перед нами сам Платонов: “…

отец обыкновенно лазал по полу на коленях между детьми, укрывал их получите гумени, гладил каждого по голове и не мог выразить, что он их любит, что ему жалко их, он как бы просил у них прощения за бедную жизнь”.

Рассказ “Неодушевленный враг” — о Великой Отечественной войне. В нем через разговор солдат, русского и немецкого, Платонов выразил сущность фашизма. Придя завоевывать чужую землю, превращать людей в рабов, незаметно для себя немецкие солдаты сами стали рабами, рабами Гитлера.

“Не человек! — охотно согласился Вальц. — Человек есть Гитлер, а я нет.

Я тот, кем назначит меня быть фюрер!” И именно русский солдат “был первой и решающей силой, которая остановила движение смерти в мире; сам стал смертью для своего врага и обратил его в труп, чтобы силы живой природы разломали его тело в прах”.

Никого не оставляет равнодушным судьба героя рассказа “Возвращение” Иванова, вернувшегося с войны с ожесточившимся нечутким сердцем. Вначале он не может понять, как выжила его семья, он видит лишь внешнюю сторону жизни, подсказки и реплики сына Петрушки.

Стыдится своего равнодушия к сыну оттого, что Петрушка нуждается в любви и заботе сильнее других, потому что на него “жалко сейчас смотреть”. Поражает, как точно Платонов показал противоречие между ребенком и войной, ребенком, который стал взрослым по вине войны.

Иванов не может вообразить, какой тяжелый труд проделала эта юная душа, он уходит из семьи. Настоящее “возвращение” — к сокровенному — произошло в момент, когда герой увидел бегущих за ним детей. “… Иванов закрыл глаза, не желая видеть и чувствовать боли упавших обессилевших детей, и сам почувствовал, как жарко у него стало в груди…

Он узнал вдруг все, что знал прежде… Прежде он чувствовал другую линию через преграду самолюбия, интереса, а теперь внезапно коснулся ее обнажившимся сердцем…”

Романы “Котлован” и “Чевенгур” звучат в наши дни как пророчество. Весь трагизм в том, что они, эти вещие пророчества печального будущего, не были услышаны за потоком фраз и громких слов. Писатель создавал эти произведения в начале становления социалистического общества.

И еще тогда предупреждал полном крушении светлой идеи, если в основе человеческой деятельности не будут лежать профессионализм, наука, созидательный труд.

“Чевенгур” — самое крупное произведение Платонова, сосредоточившее многочисленные и разнообразные наблюдения писателя, инженера, мелиоратора, общественного деятеля, “всеми силами работавшего на благо Советской России”.

Кроме прямого смысла, относящегося к путешествию главного героя — Саши Дванова — есть и другой, сокровенный смысл: продвижение всего человечества в сторону будущего возможно, по Платонову, лишь в том случае, если его будут совершать с распахнутым сердцем! Автор наравне с героями и вместе с читателями предпринимает попытки осмыслить пути нового мироустройства. Чевенгур — символ и одновременно конкретное место будущей счастливой жизни. Роман описывает далекий и долгий путь к Чевенгуру. Через времена и жизни многих людей. Через обморочное существование бобыля, безысходность утонувшего рыбака, прозябание многодетного Прохора Дванова и его семейства тянется нить повествования. Идет “степная воюющая революция”. С такой ноты начинается путешествие Саши по вздыбленной России. Во время своего путешествия с какими только людьми не приходится сталкиваться ему, чем не доводится заниматься! Перед ним разворачивается фантастическая по своей неожиданности картина деятельного осуществления новой жизни. Едва Дванов узнает, что в Чевенгуре “устроен” коммунизм, как немедленно отправляется туда. Если прежде путешествие длилось, распространялось вширь и вдаль, то теперь оно устремляется вглубь. Повествование сосредоточивается на главном: на поисках сущности человеческой жизни и человеческого счастья. Собравшиеся в Чевенгуре люди хотят научиться жить как-то иначе — более разумно, одухотворенно, светло. Но это оказывается непосильной задачей, которую решить поодиночке невозможно.

Роман Платонова “Чевенгур” — это печальная сказка о горьком человеческом опыте, в котором заложены многие и многие смыслы. Утверждается идея родственности, слитности человечества: человек стремится к человеку, человек понимает человека, человек помнит о человеке.

Наверное, только так и можно выжить человечеству. А иначе оно потерпит крах, как потерпел его вдохновленный выдумкой, но так и не осуществленный Чевенгур.

Игнорирование экономических, экологических и общечеловеческих законов и замена их только декларациями и лозунгами неизбежно приведут к краху.

Источник: //vuzlit.ru/611414/yazyke_platonova

Язык Платонова: своеобразие языка, стиля и героев

Платоновский язык. Язык художественной прозы А.П. Платонова

Среди всех произведений А. Платонова особенно выделяются роман “Чевенгур” (1929), повести “Котлован” (1930) и “Ювенильное море” (1932), созданные писателем в конце 20-х — начале 30-х годов.

Названные нами произведения производят сильнейшее впечатление на читателей как глубиной поставленных в них вопросов, так и необыкновенной плотностью письма, изощренной и нарочитой «корявостью» языка, которые особенно ощутимы на фоне других произведений писателя, например его публицистики с ее почти пушкинской простотой и ясностью. Наличие произведений, написанных в несколько ином — или совершенно ином стилевом ключе, заставляет отбросить возможную мысль о неумелости автора: совершенно ясно, что язык названных произведений рожден какой-то глубинной и трудно постигаемой логикой творческого процесса. Разгадать тайну платоновского языка — значит приблизиться к постижению своеобразия художественного мира одного из самых загадочных и ярких писателей XX века. 

Вполне возможно рассматривать прозу Платонова, и прежде всего повесть «Котлован», как прозу сатирическую. Действительно, в ней силен критический момент, негативные явления и тенденции современной писателю жизни высмеиваются с беспощадной меткостью.

Чего стоит изображение бюрократа, отправляющего в корзину случайно упавший бутерброд, «боясь, что его сочтут за человека, живущего темпами эпохи режима экономии»! Или же тонко спародированная писателем речь одного из героев повести — Софронова, который являет собой яркий образец демагога, «плетением словес» пытающегося скрыть все убожество собственной мысли.

Некоторые критики в подобной корявости языка увидели стилизацию речи «низов», подобно той, какую мы находим в ранних рассказах М. Зощенко. Но это объяснение также далеко не достаточно, тем более что, в отличие от Зощенко, не так уж много у Платонова откровенных просторечий.

Зато сложность конструкций и своеобразие употребления слов у него далеко превосходит самую витиеватую речь малообразованных балагуров, ставшую предметом художественного изображения у того же М. Зощенко или, например, И. Бабеля. Недаром уже современники упрекали писателя: «Так в народе не говорят».

К тому же непонятно, почему речь автора-повествователя, занимающего в повести “Котлован” подчеркнуто отстраненную позицию и никак не проявляющего себя (в отличие от героя-рассказчика у М. Зощенко), мало чем отличается от речи его героев.

Да и задаются герои Платонова проблемами, от которых герои Зощенко с их приземленными интересами абсолютно далеки.

Столь же недостаточным представляется и рассмотрение прозы Платонова как прозы поэтической, в которой слова сочетаются не логически, а ассоциативно, посредством таких художественных приемов, как метафора, метонимия, паронимия, плеоназм и др.

Эмоциональная сдержанность прозы писателя, ее рассудительность, почти отстраненно-регистрирующий взгляд повествователя при иногда шокирующих образах и наблюдениях — все это так противоречит известным нам образцам лирической прозы И. Тургенева, А. Чехова, И.

Бунина, предполагающей живой отклик души рассказчики на то, о чем он повествует. 

Произведения Платонова ближе к так называемой “орнаментальной прозе” — одного из замечательнейших стилевых явлений русской прозы первой трети XX века, которое предполагает организацию прозаического текста по законам поэтического.

Сюжет в нем отступает на второй план, а единство тексту придает сложная система повторов, ассоциаций, сквозных образов и лейтмотивов, ритмическая организация текста. Достаточно сравнить прозу Платонова с прозой И. Бабеля, Б. Пильняка. Ю.

Олеши и других мастеров литературного орнаментализма, чтобы увидеть глубокую оригинальность платоновского стиля, построенного на деформации привычных смысловых, синтаксических, стилевых связей.

Можно также рассматривать ее прежде всего как философскую, в образной форме и посредством диалогов героев несущую строгую авторскую концепцию. Однако слишком уж неумелыми мыслителями представляются нам его герои, слишком неуклюжими и наивными кажутся их попытки размышлять над «последними вопросами» бытия.

Может быть, анализ первой фразы повести поможет нам найти подход к разгадке секрета платоновского языка?

“В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования” — так начинается повесть «Котлован», сразу поражая какой-то гротескной неправильностью словоотбора и словосочетаний.

Действительно, словосочетание «в день тридцатилетия личной жизни» обращает на себя внимание своей избыточностью (достаточно было бы сказать «в день тридцатилетия»), оно приобретает смысловой оттенок какой-то канцелярской, бюрократической педантичности.

Выражение «добывал средства для своего существования» также уместнее скорее для научного, чем для художественного произведения, оно придает некий безличный, механический характер труду героя.

Наконец, словосочетание «механический завод» позволяет определение в нем прочитать и как эпитет: «механический» означает безжизненный, враждебный живому человеку.

Как раз подобное употребление слов характерно скорее для поэтической речи, чем для речи бюрократической или научной, не терпящих никакой двусмысленности, неконкретности, метафоричности.
Итак, вернемся к существующим объяснениям специфики языка платоновской прозы (сатира, стилизация, орнаментальность, философичность). Вероятно, лишь синтез этих, на первый взгляд, противоречивых объяснений способен пролить свет на загадку платоновского языка.

Власть, которая была дана Октябрьской революцией человеку из масс, поставила перед ним те самые «вечные вопросы», искать ответы на которые прежде было привилегией «образованных классов»: «Что ты, при капитализме, что ль, живешь, когда одни особенные думали! » — упрекают главного героя в повести «Ювенильное море».

Но чтобы отвечать на эти «проклятые вопросы», чтобы философствовать, надо обладать навыком логического мышления и, что немаловажно, необходимым инструментарием — набором философских понятий и умозаключений, помогающих осмыслять основы бытия. Герои Платонова ни того ни другого не имеют, однако уже осознали всю тяжесть ответственности, которая ложится на них.

И потому они вынуждены пользоваться “подручными средствами” — теми словами и приемами, которые они могли почерпнуть из своей повседневной жизненной практики.

Общеупотребительные и просторечные слова соседствуют здесь с обрывками лозунгов и призывов, услышанных на митингах или вычитанных в газетах, а канцеляризмы справок и распоряжений — со специальными словами — профессионализмами, сразу выдающими профессиональную принадлежность того или иного героя.

Употребление этих слов вовсе не открытие для советской литературы 20—30-х годов. Необычность стиля Платонова несколько в ином — в том, что разные стилистические пласты причудливо перемешиваются в его прозе, их различие упраздняется, они уравниваются в правах: «высокое» утрачивает свою безусловность, а «низкое», наоборот, поднимается до философских вершин.

Да и привычные уху образованного человека слова нередко героями Платонова употребляются в ином значении. Так, в начале повести кровельщики называют «пищевого служащего», не подавшего им пива, «бюрократом», не понимая смысла данного слова, но твердо зная, что бюрократ — враг рабочего человека.

Проза Платонова раскрывает нам процесс постижения истины, когда еще нет устоявшихся мнений и недостаточно официальных объяснений, в чем смысл жизни.

Автор-повествователь не противопоставляет свои суждения точкам зрения героев, не навязывает их читателю: его мнение, как это и принято в философской, полифонической (многоголосной) прозе, лишь одно из нескольких равноправных, и должно еще пройти проверку на истинность.

Поэтому и речь повествователя у Платонова столь же корява и при этом по-своему изощрена, что и речь остальных персонажей: автор тоже находится в поиске “вещества существования”.
Само выражение «вещество существования» — своеобразный ключик к тайне платоновского языка.

Идеология, особенно официальная, склонна воздвигать между реальностью и человеком некий фильтр из штампов, аксиом, прописных истин, за которыми сама реальность исчезает, приобретает искаженные черты.

Идеология заставляет видеть то, что должно, а ни то, что есть: существенные пороки системы считать «отдельными недостатками» и «пережитками прошлого», робкие ростки будущего – бурными всходами. Однако своеобразие мировосприятия большинства героев Платонова в том и состоит, что их мировосприятие — конкретно, чувственно, они хотят честно «ощущать» коммунизм, «трогать» революцию, «видеть» счастье. И герои Платонова — люди с пробудившимся, почти первобытным, мифологическим сознанием — также истину хотят испытать на опыте, почувствовать ее, найти вещество своего существования. Им недостаточно обещаний, что «счастье произойдет от материализма», они желают быть этому свидетелями. «Убежденное впечатление» (единство мысли и чувства) — так в повести «Котлован» определяет автор суть такого мировосприятия.

Источник: В мире литературы. 11 класс / А.Г. Кутузов, А.К. Киселев и др. М.: Дрофа, 2006

Источник: //classlit.ru/publ/literatura_20_veka/platonov_a_p/jazyk_platonova_svoeobrazie_jazyka_stilja_i_geroev/11-1-0-620

А. Платонова

Платоновский язык. Язык художественной прозы А.П. Платонова

Особенности художественного языка

Всем известно «странноязычие» Платонова, это выражается в необычности построения словосочетаний, предложений («неуровновешен-ный» синтаксис).

Обратимся к одной только фразе Платонова.

Вечернее электричество было уже зажжено на построечных лесах, но полевой свет тишины и вянущий запах сна приблизились сюда из общего пространства и стояли нетронутыми в воздухе.

Если попытаться прочитать это предложение на языке привычных понятий, то неверно построенным окажется едва ли не каждое словосочетание. В русской классической литературе есть выражение «вечерний свет», превратившееся у Платонова в инженерно-техническое и не совсем правильное «вечернее электричество».

«Свет тишины» – это единство зрительных и слуховых ощущений. Но это только внешний, «посторонний» взгляд на логику платоновского языка. В целом смысловой объём этого предложения увеличивается за счет скрытых значений каждого слова.

В прозе А.Платонова каждое слово не только имеет самостоятельный смысл, но связано с контекстом всего произведения.

Ещё одна ярко выраженная «платоновская» особенность – превращение невещественного в «вещество существования». «Свет тишины» и «запах сна» из абстрактных понятий делаются конкретными – в процитированном предложении они локализуются и опредмечиваются.

Более того, эта «приобретенная» предметность специально подчеркивается – свет и запах «стояли нетронутыми». Следовательно, они доступны осязательному восприятию.

Летний вечер в буквальном смысле становится все более ощутимым – его восприятие складывается из зрительных, слуховых, обонятельных, осязательных ощущений.

Сформулируем вывод: в прозе Платонова слово является не только самостоятельной смысловой единицей и должно пониматься не только в его общеязыковом (словарном) значении, но и в значении контекстуальном – причем контекстом нужно признать все произведение.

Сложность восприятия языка Платонова состоит еще и в том, что его фраза практически непредсказуема – точнее сказать, она почти никогда не соответствует ожиданиям читателя.

Воспитанному на образцовом литературном языке читателю сложно представить, что у сознательности бывает «сухое напряжение», что жалобной бывает не только песня или ( не будем пренебрегать канцеляризмами) книга – жалобной становится девочка Настя.

Если фраза начинается со слов: «На выкошенном пустыре пахло…» – то читатель прежде всего подумает, что недостающим словом должно быть «сеном». И ошибется, потому что по-платоновски – «пахло умершей травой» (обратим внимание на то, как в проходной на первый взгляд, фразе проводится одна из важнейших тем «Котлована» – смерти и жизни).

Однако определенные закономерности платоновской стилистики все же найти можно. Остановимся на тех языковых явлениях, которые встречаются в тексте «Котлована» регулярно и основываются на сходных закономерностях.

Уже первое предложение повести останавливает внимание читателя излишними уточнениями и подробностями: «В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего личного существования».

Первое предложение «Котлована» – яркий пример того, как слово из единицы предложения становится единицей всего текста: слово «личный» задает тот вектор значений, который будет затем организовывать движение смысла во всей повести, – это поиск смысла личного и общего существования.

Избыточное уточнение – «личной жизни», казалось бы, без потерь для общего смысла фразы можно исключить.

Однако такого рода избыточные подробности будут, есть на каждой странице: «он любил… следить за прохожими мимо», «по стеклу поползла жидкость слёз», «Елисей не имел аппетита к питанию», «свалился вниз», «лёг… между покойными и лично умер» и.т.д.

С точки зрения нормативной стилистики такие словосочетания следует отнести к плеоназмам – «избыточным» выражениям, в которых используются лишние слова, уже не являющиеся необходимыми для понимания смысла. Платонов, тем не менее, почти никогда не избегает плеоназма там, где без него можно было бы обойтись. Можно предположить, что в поэтике Платонова плеоназм призван заполнить смысловые пустоты «само собой разумеющегося», наполнить отвлеченные понятия предметным значением.

Еще одна особенность языка Платонова – нарушение лексической сочетаемости слов. Самый простой случай – соединение в одной фразе стилистически разнородных слов. Например, в предложении «С телег пропагандировалось молоко» явно не стыкуются идеологически маркированное слово «пропагандировать» и аполитичные «телеги» и «молоко».

Сферы употребления этих слов столь разнятся, что, столкнувшись в одной фразе, слова начинают тянуть в противоположные стороны.

Отсюда – комический эффект, но эффект незапланированный: в этом предложении выразились вполне серьёзные ностальгические размышления платоновского героя, в создании которого причудливо слились официальная пропаганда и воспоминания детства.

Многочисленные формулировки типа «безжалостно родился», «выпуклая бдительность актива», «текла неприютная вода», «тоскливая глина», «трудное пространство» интуитивно безошибочно понимаются читателем – но дать им рациональное объяснение крайне сложно. В словосочетании «тоскливая глина» прилагательное указывает не на качество глины, а на психологическое состояние землекопа.

Язык произведения Платонова рассчитан не на понимание, а на запоминание. Официальная идеология провозгласила «построенный в боях социализм» идеальным обществом. Для утверждения фикции в качестве реальности понадобился «новояз» – язык утопии. В нем уже все есть, все вопросы и ответы.

Усвоение «новояза» не требует никаких усилий – достаточно лишь заучить правильные формулировки.

Процесс освоения языка представлен в «Котловане» на примере Козлова: «Каждый день, просыпаясь, он вообще читал в постели книги, и, запомнив формулировки, лозунги, стихи, заветы, всякие слова мудрости, тезисы различных актов, резолюций, строфы песен и прочее, он шел в обход органов и организаций, где его знали и уважали как активную общественную силу…» Внутренняя речь Козлова передается в авторском повествовании в соответствующей терминологии: «Сегодня утром Козлов ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме».

Человеку, не жалеющему добровольно осваивать «новояз» утопии, всё равно не скрыться от его всепроникающей навязчивости. На котлован для политического обучения масс, например, привозят радио, которое беспрерывно выдавало «смысл классовой жизни из трубы».

«Товарищи, мы должны мобилизовать крапиву на фронт социалистического строительства!» (Обратим внимание на то, что сугубо мирный процесс – строительство – представлен в военной терминологии: «мобилизовать», «фронт»; идеология тем самым утверждала пафос героического дерзания – в противовес рефлексии и «вечерним размышлениям».)

От него невозможно спрятаться: даже когда рупор сломался, не выдержав «силы науки» (последним был призыв «помочь скоплению снега на коллективных полях»), вместо него начал работать Сафронов.

Слушателю не надо мучительно подыскивать слова, чтобы выразить свое чувство – в языке заранее есть готовые формулировки, под которые остается подогнать свои ощущения.

Реальность, таким образом, замещается фантомом – «правильны-ми» в своей бессмысленности формулировками.

В языке последовательно выдерживается принцип активиста: «будь там истина, будь кулацкая награбленная кофта – все пойдут в организованный котел».

Бессмысленное сочетание разнородных понятий, не стыкующихся друг с другом, попытка придать наукообразность «порожним» формулировкам – один из главных принципов высказывания.

Показателен в этом отношении урок обучения грамоте в колхозе имени Генеральной Линии:

«Пишите далее понятия на «б». Говори, Макаровна!

Макаровна приподнялась и с доверчивостью перед наукой заговорила:

– Большевик, буржуй, бугор, бессменный председатель, колхоз есть благо бедняка, браво-браво-ленинцы! Твердые знаки ставить на бугре, большевике и еще на конце колхоза, а там везде мягкие места!»

Этот язык – деформированная, отраженная в кривом зеркале идеологии картина мира, которая должна заместить собственное представление человека о том, что его окружает.

Речь своих героев Платонов строит по «стандартам» эпохи: они, усваивая язык директив и лозунгов, пытаются изъясняться так же: «Вопрос встал принципиально, и надо его класть обратно по всей теории чувств и массового психоза».

Формулировка Сафронова ничуть не хуже тех, которые он мог слышать по радио, или тех, которыми пользуется активист, заполняя ведомость «бедняцко-середняцкого благоустройства»: одна графа называлась «перечень ликвидированного насмерть кулака как класса пролетариатом, согласно имущественно-выморочного остатка».

Разница лишь в том, что в официальной речи слова выпотрошены, лишены живого значения и призваны удостоверять принадлежность говорящего к правящему классу, а Сафронов видит все слова в их «предметном», осязаемом облике.

Таким образом, смысловые смещения в рамках предложения, эпизода, сюжета – наиболее точное отражение сдвинутого миропонимания и мироустройства.

Платоновский язык включает в себя обычные слова, но законы сочетаемости слов делают его структуру сюрреалистической.

Иными словами, сам язык и есть модель той фантастической реальности, в которой обитают персонажи и которую мы называем художественным миром Платонова. В конце столетия А. Платонов был признан одним из великих мастеров русской литературы ХХ в.

Вопросы и задания к теме

1. Как датировка повести (декабрь 1929 – апрель 1930 г.) связана с изображенными в ней событиями? Как соотносятся в повести историческое и сюжетное время?

2. Во имя чего трудятся герои («землекопы») повести «Котлован»?

3. В экспозиции повести Вощев представлен читателю как герой-странник: «Котлован» начинается с того, что Вощев отправляется в дорогу.

В чем сходство и в чем различие платоновского героя-странника с его литературными предшественниками (вспомните, в каких произведениях русской литературы центральными или второстепенными персонажами произведения были странники и странницы)? Что заставляет Вощева отправиться в дорогу? В чем герой Платонова видит жизненную необходимость своего странничества?

4.

В системе персонажей повести важное место занимают животные: медведь-молотобоец, обладающий классовым чутьем и отправляющийся вместе с рабочими раскулачивать зажиточных крестьян; лошади, научившиеся ходить строем и добровольно участвующие в обобществлении имущества; одинокая «контрреволюционная» собака, которая в «год великого перелома» брешет «по-старинному». Чем животные в «Котловане» отличаются от своих сказочных и басенных «собратьев»? В чем различие их художественных функций в произведениях Платонова и, например, Салтыкова-Щедрина?

5. Важнейшее место в философской проблематике «Котлована» занимает проблема смерти и воскрешения мертвых. Сюжет «Котлована» перенасыщен эпизодами умирания, убийств, приготовлений к смерти – причем не вызывающих у героев никаких эмоций.

В деревне убивают Козлова и Сафронова, Чиклин «нечаянно» убивает деревенского мужика, жившего с землекопами, а потом активиста, и даже заканчивается повесть угрозой Жачева: «Пойду сейчас на прощанье товарища Пашкина убью». Однако смерть Насти потрясает героев.

Прокомментируйте значение имени Настя в контексте сюжета. Почему ее смерть получает в «Котловане» символическое значение?

6. Что, на ваш взгляд, дает право говорить о затрудненности формы произведений А.Платонова?

7. Напишите сочинение-рассуждение о прозе А.Платонова на тему «А.Платонов ищет рассвета человечности в человеке».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Двадцатый век закончился. До сих пор, несмотря на высочайший уровень науки и техники, достигнутый во многих странах мира миллиарды людей страдают от голода, болезней, насилия, жестокости. Мечта о гармоническом развитии человеческих отношений и в этом веке осталась неосуществленной.

Судьба русской литературы в ХХ веке складывалась также трагически, как и судьбы ее читателей, страдавших под тяжестью неслыханных испытаний: кровавых войн и революций, репрессий, жесточайших несправедливостей, унижения, лжи, демагогии.

В России несколько поколений читателей выросло под мощным идеологическим прессом.

К концу ХХ века стало очевидным насколько правы были некоторые прозаики 20-30-х годов, предостерегая от конфликта между сознанием гуманистическим (экологическим) и сознанием технократическим, от разрастания тоталитаризма и антигуманности. Не случайно долгие годы произведения этих авторов не публиковались в России.

В настоящее время к нам возвращаются не только имена и книги, возвращается, быть может, самое драгоценное – право свободно выбирать, свободно читать и толковать смысл художественных произведений в одной только зависимости от личных духовных потребностей, желаний, вкусов и предпочтений.

Нельзя не согласиться со словами Ф.М. Достоевского: «Художественностью пренебрегают лишь необразованные и туго развитые люди, художественность есть главное дело, ибо помогает выражению мысли».

Источник: //studopedia.su/5_37202_a-platonova.html

WikiMedForum.Ru
Добавить комментарий