Рождённый ползать – летать не может? О моде и жизни со вкусом

Рождённый ползать – летать не может!

Рождённый ползать - летать не может? О моде и жизни со вкусом

Вадим Шарыгин: литературный дневник

Передо мною «Песнь о соколе» Максима Горького. Прочитываю дважды. Произведение, буквально, потрясает – амплитудой (взбирания-падения) строк и глубиною вложенного в них смысла!
С первых же строк, врывается в душу картина человеческого существования, в которой чётко и честно расставлены главные действующие лица жизни:

Те, кто пытается механически (физически) познать высоту жизни, как бы вползти на неё, при этом оставляя себя ограниченным в восприятии («ползающим»):

«Высоко в горы вполз Уж и лёг там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море».

Те, кто, взбираясь, восходя, обретает высоту (не горы даже – неба!), и не для взглядывания свысока, но лишь для последующего полёта, для сияния:

«Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо..»

Те, кто никуда не взбирается, и разбивает, вдребезги, свои жизни, мечты и надежды, о камни действительности, о скалы будней:

«..и бились волны внизу о камень…»

А дальше по тексту, ещё одна схлёстка стихий – горного потока и моря: сильный, напористый, упрямый, узкий (во взглядах? В мечтах?) поток талой воды, буквально, врезается в широкое (душою!) морское пространство:

«А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями.. Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя».

И вот начинается! – Оно! – Главное сражение человеческой жизни! – противостояние – Ужей и Соколов – противоположение – «умеющих жить» и «умеющих летать»! – противопоставление – Мариенгофов и Есенининых! – противо-речие – «читающих лекции о слёзах» и «плачущих»! – противоборство – «поднебных» и «поднебесных»! «Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях..» «Уж испугался..подполз поближе..: -Что, умираешь? -Да, умираю! – ответил Сокол, вздохнув глубоко. – Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо.. Ты не увидишь его так близко! Эх, ты, бедняга!

-Ну что же – небо? – пустое место.. Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно.. тепло и сыро!.. ..Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, всё прахом будет».

«И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы: -О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я.. к ранам груди и..захлебнулся б моей он кровью! О, счастье битвы!..

А Уж подумал:..»

В этом месте, я, вдруг, остро осознал принципиальную разницу между тем, как сражаются – Соколы – дети неба, и тем, как сражаются Ужи – дети земли: Соколы, «разят врагов», пытаясь захлебнуть их своею кровью, Ужи, уничтожают своих врагов, захлёбывая их в крови чужой!
Именно поэтому, Ужи – побеждают Соколов на земле, а Соколы – побеждают время.

«А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..И предложил он свободной птице: – А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. «Быть может, крылья тебя поднимут и поживёшь ещё немного в твоей стихии».

И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошёл к обрыву, скользя когтями по слизи камня. И подошёл он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и – вниз скатился. И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья..

Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала море».

Наяву вижу, как смертельно раненый, избивший крылья о камни рассудительных писательских глаз, Есенин, идёт к обрыву, «скользя когтями», выплёскивая из горла отчаянные выкрики-конвульсии, кои отскакивают от бронированных сердец собратьев по перу – посредственных не в неумении выразить свои мысли, но – в чувстве прекрасного! Вижу, как «подошёл» он к вырубленной тысячами умелых, умных рук, пропасти, как «расправил крылья, вздохнул всей грудью» своих последних чудеснейших стихотворений, как «покатился вниз..ломая крылья». И что удивительно: море или пучина жизни, поглотив всех, вынесла на берег вечности – стихи Есенина – его душу! – его, тыщи раз такого-сякого! – и никого из «не разбившихся вдребезги» – никого из тех, кто был, вроде как, «лучше: моральнее, умнее» его! – вот такую точку, на все времена, ставит Бог в споре Ужей и Соколов.

А между тем, песнь продолжается. Начинается вторая, кульминационная часть истории:

«В ущелье лёжа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу..
-А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полётам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать всё это, взлетевши в небо хоть не надолго».

Уж искренне не понимает Сокола, его «страсти к небу»! Сокол «смущает» его покой, его прямолинейное, поступательное житьё «своей любовью к полётам в небо».

Уж чувствует, что за Соколом стоит не какая-то наивная бравада, но огромное, неведомое, недостижимое для Ужа, пространство жизни, суть которой умещается в одном слове: «полёт», в том самом слове, которого вообще нет в лексиконе Ужа. И вот он решает попробывать..

«Сказал и – сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце. Рождённый ползать – летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся: «Так вот в чём прелесть полётов в небо! Она – в паденьи!..

Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут небо в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет опоры живому телу.

Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам всё знаю! Я – видел небо..Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом.

Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье – землёй живу я».

И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою».

Потрясающий монолог-исповедь! В нём – вся жизненная философия умного, доброго, заботливого, творческого, обыкновенного (в чувствах, в мечтах, в самоотдаче, в самоотверженности) человека.

Причём, озвучен человек «опытный», человек, якобы познавший небо! – полёт, состояние жизни «поэт», и пришедший к выводу: ничего, мол, особенного в «небе», в «поэте», в «полёте» нет, «летать», дескать, могут все или многие! – Сиганул вниз, шмякнулся о земную твердь, привёл ушибленную башку в порядок от минутного стресса и «свернулся в клубок, гордясь собою»! – вот и всё искусство, вот и весь подвиг, весь «полёт»!

Ни эти ли, «познавшие» и «обесценившие» небо люди – «смеясь над птицами», над поэзией – находят ей земное, практическое применение – пишут стихи для раздумчивого философского досуга, или организуют творческие соревнования для того, чтобы с помощью рифмованных стихов-лозунгов сделать жизнь обыкновенных людей «ещё обыкновеннее», ещё спокойнее, ещё человечнее, милее и беззаботнее!? – ни эти ли, «летающие Ужи», авторитетно и многословно развенчивают поэтов, негодников этаких, погибших из-за своих дурных привычек, из-за «безумства своих желаний»!? – ни эти ли люди, запросто и без зазрения совести, пользуют небо поэзии, как место отдыха, как пространство приятного досуга, как скамейку для обмена будничными впечатлениями, под лузганье словесных семечек!?

Оказывается, что можно, искренне и воодушевлённо, заниматься не вполне своим делом, затрачивая на него десятки лет жизни, проявляя прилежание, тысячекратно «сигая Ужом в небо», создавая груды слов, рассказывающих, расцвечивающих, ругающих или возвышающих обыкновенную – не самоотверженную жизнь, и при всём при этом, не принести – ни себе, ни людям – никакой пользы! – оставшись в положении, чётко обозначенном Мариной Цветаевой: «пустые жесты над пустыми кастрюлями»!

Божественный дар – слова? – да! – но, вначале, Божественный дар – чувства прекрасного! – исполненный в сочетании с высочайшей само-отверженностью – не доступен всем и каждому – кто, по-злому или по-доброму, живёт землистую жизнь! – всем, кто искренне или намеренно ошибся со своим предназначением, с местом приложения своих душевных усилий, и стал, например, «вечно перспективным плохим поэтом», или «не летающим Соколом», лишив себя, тем самым, прелести всего земного «и Уж», тем паче, прелести небесного!

«Уж» – не плохой! «Уж» не содержит в себе непосредственной причины гибели «Сокола». Он – тот, кто, заполонив небо своими «шмяканиями», тем или иным образом, способствует тому, чтобы «Соколов» в мире становилось всё меньше и меньше. «Уж» – это умная и бесслёзная, надёжная и опасная, ужасная и трагическая, несчастная и массовая подмена небом ползающим неба летящего!

«Блестело море всё в ярком свете, и грозно волны о берег бились. В их львином рёве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни: «Безумству храбрых поём мы славу! Безумство храбрых – вот мудрость жизни! О славный Сокол! В бою с врагами истёк ты кровью..

Но будет время – и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света! Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!

«Безумству храбрых поём мы песню!».

Другие статьи в литературном дневнике:

  • 21.02.2013. Рождённый ползать – летать не может!

Источник: https://www.stihi.ru/diary/vadimsharygin/2013-02-21

Песнь О Соколе

Рождённый ползать - летать не может? О моде и жизни со вкусом
fashionlifeУ каждого есть любимое произведение, и я конечно не исключение. Так чтобы прям любимых-любимых произведений у меня всего три. Это абсолютно все Новеллы Цвейга, практически все я знаю наизусть, ибо перечитываю каждое лето.

Конечно же Маленький принц, неприкасаемая сказка, если мне кто-то скажет плохое об этом герое, за себя не отвечаю, я к этому отношусь ревностно. Я вообще плакала, когда книгу дочитывала. И сейчас слезы на глаза наворачиваются, когда читаю тот абзац, что я процитировала в прошлом сообщении. И еще я люблю Песнь о Соколе Горького.

Помню в 7м классе заставляли нас этот отрывок учить наизусть, а это трудно, рифмы-то нет. Все выли и многие даже ненавидели. Только не я! Я до сих пор помню этот отрывок наизусть, не упускаю возможности продекламировать хотя бы часть, и раз в пол года обязательно перечитываю дабы не забыть деталей.

Это действительно сильное произведение!! И я не могла не выложить любимый отрывок сюда 🙂

“Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел иглядя в море. Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волнывнизу о камень… А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремякамнями…

Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море,сердито воя. Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитойгрудью, в крови на перьях… С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе отвердый камень… Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-триминуты…

Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи: – Что, умираешь? – Да, умираю! – ответил Сокол, вздохнув глубоко. – Я славно пожил!.. Язнаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его такблизко!.. Эх ты, бедняга! – Ну что же – небо? – пустое место… Как мне там ползать? Мне здесьпрекрасно…

тепло и сыро! Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за этибредни.

И так подумал: “Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут,
все прахом будет…”

Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повелочами… Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахлогнилью. И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы: – О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранамгруди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!.. А Уж подумал: “Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, кольон так стонет!..” И предожил он свободной птице: “А ты подвинься на край ущелья и внизбросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоейстихии”. И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями послизи камня. И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и- вниз скатился. И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья,теряя перья… Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море. А волны моря с печальным ревом о камень бились… И трупа птицы невидно было в морском пространстве…В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу. И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье. – А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачемтакие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что имтам ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго. Сказал и – сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкойлентой блеснул на солнце.

Рожденный ползать – летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни,

но не убился, а рассмеялся… – Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она – в паденье!.. Смешныептицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищутжизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищии нет опоры живому телу.

Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб еюприкрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для делажизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я самвсе знаю! Я – видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье,но не разбился, а только крепче в себя я верю.

Пусть те, что землю любить немогут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Землитворенье – землей живу я. И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою. Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.

В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от ихударов, дрожало небо от грозной песни: “Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых – вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагамиистек ты кровью…

Но будет время – и капли крови твоей горячей, как искры,вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждойсвободы, света! Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешьживым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!..”

fashionlife

Ужаснула меня организация всего этого. Занять целый Гостиный двор и установиь подиум и четыре ряда стульев в уголке это просто беспредел. Народ как всегда мариновали у железных стоек, никого из гостей охранники не пускали в течение минут сорока. Народ быстро обнаружил бесплатные чай-кофе-коньяк-минералка и несколько оживился. Когда преграды были убраны народ хлынул на жалкие четыре ряда стульев, места всем конечно не хватило. За двумя рядами выстроилась чудовищная толпа стоящих. Позже организоторы доносили стулья из груды, которая валялась в другом углу зала. Сразу видимо нельзя было сделать комфорт.Поразила меня фраза Михалковой “Если вам нравится -хлопайте, не нравится – молчите” – весь показ народ молчал, к чему бы это??

Были очень интересные коллекции, на нижней фотке мужское пальто слева – супер, я бы его сама носила! Были некоторые похожести на то, что я свое время рисовала для Ассамблеи, все-таки идеи витают в воздухе. Но в целом чего-то революционного я не приметила.

Хотя очень приятно, что нашим талантам дают возможность себя проявить. Правда очевидно, что эти 5 моделей для конкруса шьются в большинстве случаев на последние деньги, ткани и отделка самые дешевые.

А дешевые ткани ставят крест даже на самом офигительном дизайне.

Page 3

fashionlifeВ этом году самой потрясающей сказке исполняется 60 лет! 🙂
“Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном.

Никогда они не скажут: “А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?” Они спрашивают: “Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?” И после этого воображают, что узнали человека.

Когда говоришь взрослым: “Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крыше голуби”, – они никак не могут представить себе этот дом.

Им надо сказать: “Я видел дом за сто тысяч франков”, – и тогда они восклицают: “Какая красота!””

Page 4

?

|

fashionlife“…Он дрожащей рукой отложил письмо. Потом долго сидел задумавшись. Смутные воспоминания вставали в нем – о соседском ребенке, о девушке, о женщине в ночном ресторане, но воспоминания неясные, расплывчатые, точно контуры камня, мерцающего под водой. Тени набегали и расходились, но образ не возникал. Память о чем-то жила в нем, но о чем – он вспомнить не мог. Ему казалось, что он часто видел все это во сне, в глубоком сне, но только во сне. Вдруг взгляд его упал на синюю вазу, стоявшую перед ним на письменном столе. Она была пуста, впервые за много лет пуста в день его рождения. Он вздрогнул; ему почудилось, что внезапно распахнулась невидимая дверь и холодный ветер из другого мира ворвался в его тихую комнату. Он ощутил дыхание смерти и дыхание бессмертной любви; что-то раскрылось в его душе, и он подумал об ушедшей жизни, как о бесплотном видении, как о далекой страстной музыке.”
Прочитать произведение можно тут Но лучше конечно купить сборник Новелл :)ЦВЕЙГ, СТЕФАН (Zweig, Stefan) (1881–1942), австрийский писатель. Родился 28 ноября 1881 в Вене. Учился и получил докторскую степень в Венском университете. Много путешествовал по Европе и Индии, в последние годы Первой мировой войны присоединился к группе писателей, выступавших против войны. После войны до 1934 Цвейг жил в Зальцбурге, затем, понуждаемый нацистами к эмиграции, переселился в Лондон. В 1940 стал британским подданным и в том же году переехал в США, где оставался до августа 1941, после чего перебрался в Бразилию. В отчаянии от неминуемой, как им казалось, победы нацистов 23 февраля 1942 супруги Цвейг совершили самоубийство в Петрополисе близ Рио-де-Жанейро. Многочисленные произведения Цвейга отличаются изощренным психологизмом, особенно явственным в таких рассказах, как Жгучая тайна (1911), Амок (1921), в литературно-критических работах Три мастера: Диккенс, Бальзак, Достоевский (Drei Meister: Dickens, Balzac, Dostoyevsky, 1919), Три автопортретиста: Казанова, Стендаль, Толстой (Drei Dichter ihres Lebens, 1928), Борение демонское: Гёльдерлин, Клейст, Ницше (Der Kampf mit dem Dämon: Hölderlin, Kleist, Nietzsche, 1925), в беллетризованных биографиях Мария Антуанетта (Marie Antoinette, 1932), Мария Стюарт (Maria Stuart, 1935). Пацифизм Цвейга выразился в драматической хронике Иеремия (Jeremias, 1918), в панегирике Р.Роллану (1920); биография Эразма Роттердамского (1934) обличает фанатизм и нетерпимость. Посмертно вышли ностальгическая автобиография Цвейга Вчерашний мир (Die Welt von gestern, 1943) и Бальзак (Balzac, 1946).

Источник: https://fashionlife.livejournal.com/34268.html

WikiMedForum.Ru
Добавить комментарий